георгий ПОЧЕПЦОВ, rezonans.asia
Государство сильно не тем, что у него есть, а тем, чего у него нет. Именно об этом оно много и проникновенно рассказывает как о существующем, хотя оно далеко не реальное. В результате эти пропагандистские рассказы “обрастают мясом” из литературы и искусства, становясь правдой для массового сознания. И тогда никто уже не помнит, откуда именно пришла эта информация…
Государство не любит, когда кто-то вспоминает о его недостатках. В советское время это называлось цензурой, именно она “стимулировала” информационные и виртуальные потоки воспевать несуществующую физическую реальность. Это было относительно легко делать, поскольку других источников информации не было.
И то тогда приходилось включать время от времени кампании типа послевоенной борьбы с космополитизмом, чтобы вернуть всех в накатанную колею любви исключительно к своему государству, именуемую патриотизмом. Патриотизм в понимании государства предполагает не только любовь к себе, но и ненависть к другим. Государство становится даже опасным, когда борется за патриотизм в головах, поскольку готово идти на все ради единой картины мира для массового сознания. По этой причине именно кино стало любимым инструментом в советское время. Его можно обозначить как патриотизм эмоций, поскольку является доступным даже неграмотным.
Государство любит отслеживать своих врагов, даже тех, которых нет. Оно просто видит опасность в людях с другим поведением и другими мозгами, поскольку они отвлекают его от других дел и одновременно служат примеров для остальных граждан. Российская сегодняшняя борьба с “иноагентами” иллюстрирует как борьбу с “неправильной” информацией, так и как “уничтожение” дурных примеров.
Очень важна быстрая реакция, блокирующая повторение “неправильного” поведения. По этой причине любые отклонения в советское время сразу становились предметом обсуждения и наказания, как, например, в случае Д. Шостаковича как до войны, так и после. Великая фраза “сумбур вместо музыки” осталась на века [1 – 2]. Все это не просто странная, а страшная эпоха… И она сильнее всего вредила людям творческих профессий, поскольку их работа как раз и состоит в “нарушении” канонов в создании произведений. Лучшие из них работают не на повторе, а на создании нового, что всегда будет вступать в противоречие с госмоделью реальности. Несанкционированное новое будет всегда раздражать государство.
Советской музыкой, например, неоднократно пытались управлять. Однако это сложный процесс, поскольку перевод с языка идеологического на музыкальный чаще ведет к провалу, а не победе. Да и нет прямого перехода между идеологией и музыкой. Тем более когда речь идет не о песнях, где можно поставить слова нужные идеологам, а о музыке академического порядка.
В таком случае требование реализуется одно: лучше не отклоняться от принятого канона, чтобы не нарваться на неприятности: “Советскую музыку, по сути, призвали к комфортному воспеванию наличного состояния дел, к консервативному восхвалению «реальности» на фоне застывшей легенды о революции. Удовлетвориться этим творческая и научная интеллигенция с ее высоким интеллектуальным уровнем и огромным потенциалом развития никак не могла. Таким образом, ее невольно лишь больше подтолкнули к противопоставлению себя как власти, так и народу, а также резко обострили ее тягу к вожделенному Западу” [3].
Идеология стала базой для искусства, поэтому искусство должно было становиться все менее искусством, а все более пропагандой. Герои искусства должны были повторять героев идеологии. При этом нельзя было потерять и читателей/зрителей, поскольку эти два пространства – идеологическое и развлекательное – совпадают только тогда, когда ими умело управляют из одного центра.
В. Пастухов заговорил об идеологическом насилии, даже сам термин такой предложил, не только тогда, но и сегодня [4]:
– “Главным инструментом идеологического насилия становятся навязываемые населению мифы, массовое серийное производство и распространение которых стало одной из важнейших функций режима. Однако легкость, с которой режиму удалось погрузить сознание десятков миллионов людей в ловко сконструированный мифологический пузырь, не может быть объяснена исключительно пропагандистским гением власти или врожденным конформизмом населения. В значительной мере это произошло потому, что Кремль попал в такт с общемировой тенденцией. Режим поймал и оседлал волну, пришедшую в Россию с Запада, и теперь с упоением гонит ее обратно”;
– “Россия всегда была в мировом тренде, если этот тренд был негативным. На позитивных трендах она отдыхала, копя силы для очередных великих уроков человечеству. Ленинизм (русский коммунизм) был частью первого глобального «левого поворота», но сильно перебрал с градусами и вышел в полный разворот. Сталинизм для своего времени отнюдь не был уникален ни в методах, ни в достижениях, но во избежание неприятностей я умолчу о том, на что он был похож. Современная Россия тоже не стоит на обочине истории и движется с остальным миром в одном направлении — к следующему «новому Средневековью». Развитие любой цивилизации сопровождается замещением мифологического сознания рациональным мышлением. Это общее правило, но к нему необходимо сделать два уточнения. Во-первых, каждая цивилизация развивается своим темпом, и поэтому кто-то движется по обозначенной траектории со скоростью гоночного болида, а кто-то ползет как улитка, да и то если его подгоняют палкой. Во-вторых, это не линейное, а возвратно-поступательное движение, в тяжелых случаях в алгоритме «шаг вперед, два шага назад». Символом доминирования мифологического сознания над рациональным является Средневековье, а символом победы рационального начала над мифом является Новое время”;
– “В мифологическом сознании вымысел играет такую же мотивирующую роль, что и факт. Рациональное сознание, хотя и не избавлено от вымысла на все сто процентов, в основном выстроено вокруг фактов, под которыми понимаются утверждения, проверяемые эмпирическими методами или выведенные из других эмпирически доказанных утверждений в соответствии с законами логики (доказательная медицина, доказательная юриспруденция и так далее). Естественно, что так называемое возвращение к Средневековью обычно выглядит как движение в обратную сторону. В такое время вымысел, фантазия, подкрепляемая сотканными одним лишь воображением «доказательствами», не просто отыгрывает часть утерянной былой славы, но с легкостью посрамляет самые достоверные факты и глумится над ними. Позитивизм (мышление, отталкивающееся от фактов), сыгравший решающую роль в формировании человека Нового времени и возникновении современного капитализма и политической демократии, сегодня отступает по всем фронтам. Разграничение факта и вымысла более не актуально нигде в мире, а вовсе не только в России. Спросите о роли фактов в политике у американских трампистов или британских брекзитеров. Мало кого в мире теперь интересует, «как это было (есть, будет) на самом деле». Мир как будто услышал Окуджаву: вымысел не есть обман. Мы живем в эпоху множественных альтернативных реальностей”.
При этом следует помнить, что такие объемы альтернативной реальности приходят вместе с интернетом. В соцмедиа каждый становится кузнецом своего счастья, порождая и удерживая наиболее близкую ему модель мира. Он сам становится творцом вселенной, беря отовсюду нужные ему факты и объединяя их в единое целое, которое тем самым получает право на жизнь. Мифы стали уже индивидуальным продуктом. Отсюда и распространение конспирологии, которую можно определить как искусственно создаваемую негативную картину мира. Именно потому, что она является негативным мифом, она так хорошо распространяется.
В. Пастухов говорит о возврате к созданию и удержанию мифологического мышления: “В России миф — дело государево. В рамках общей программы реставрации Империи за последние 20 лет здесь была восстановлена и модернизирована архисложная система управления мифами, созданная предыдущим режимом. Именно решение этой исторической задачи в первую очередь обеспечило уникальную устойчивость нынешнего политического строя в России. Все-таки прошло очень мало времени. Оказалось, что у многих еще «руки помнят». В ходе проведенной Кремлем идеологической модернизации традиционные советские технологии пропаганды и контрпропаганды были интегрированы с новейшими методами продвижения контента в Интернете. И если до сих пор Россия не отключена от Всемирной паутины, то только потому, что государство остается самым мощным игроком на этой площадке. Сегодня телеграм нужен Кремлю больше, чем оппозиции. Когда он станет ему нужен меньше, чем оппозиции, его прикроют без колебаний. Грандиозный успех российской пропагандистской машины состоялся в конечном счете лишь потому, что, действуя локально, она попала в такт с глобальным запросом на миф. Вот и получается, что хоть Путин и Цукерберг такие разные, но все-таки они вместе…” (там же).
Миф по сути не имеет изъянов. Он максимально системен, поэтому к нему очень трудно придраться. Это происходит еще и потому, что он бесконечно повторяется в разных вариантах: от учебника до газеты, от постановления ЦК до романа. Миф и сказка очень точно соответствуют представлениям нашего мозга о том, каким должен быть мир вокруг, поэтому он так легко принимается нами.
Советский лозунг “партия – наш рулевой” имел бесконечное число реализаций, например, такую. В фильме и пьесе “В степях Украины” А. Корнейчука секретарь обкома появлялся в начале в образе “ответственного шофера”, говорить при котором не боялись сельские руководители. Но потом они узнают, что на самом деле это секретарь обкома.
Кстати, Сталин сам читал пьесу и оставил такой отзыв, который одновременно был живой реакцией: «Многоуважаемый Александр Евдокимович! Читал Вашу „В степях Украины“. Получилась замечательная штука — художественно цельная, веселая-развеселая. Боюсь только, что слишком она веселая, и есть опасность, что разгул веселья в комедии может отвести внимание читателя-зрителя от ее содержания. Между прочим, я добавил несколько слов на 68 странице. Это для большей ясности. Привет! И. Сталин 28. 12. 1940 г. » [5].
Тут, правда, возникает один вопрос, на который мы не получим ответа. Как могла работать система управления, если все замыкалось на одном человеке, поскольку чтобы написать отзыв следовало прочесть пьесу. В принципе жаль, что книги из библиотеки Сталина исчезли, поскольку его пометки там помогли бы точнее выстроить тот “канон”, который был у него в голове.
Миф всегда будет выгоден власти, поскольку именно она может им управлять, удерживая бесконечное число коммуникативных потоков. Это происходит еще и потому, что пропаганда в состоянии действовать скоординировано, когда газеты-телевидение-кино удерживают одну картину мира. Она может быть неверной, но все равно восприниматься правдивой, поскольку подкрепляется из множества источников. А именно это является характеристикой правды, на которую даже опираются медиа.
Фейк ведь тоже неправда, но распространяется гораздо быстрее правды, поскольку лучше соответствует потребностям массового сознания. Он как бы ближе и его языку, и его мышлению. В фейке массовое сознание находит свое счастье.
“Нам песня строить и жить помогает” пелось в советское время, акцентируя роль недостоверной реальности, которая характерна для песни. Если “недостоверность” является идеологически правильной, то ей открываются любые идеологические двери. Миф по сути всегда будет сильнее жизни, поскольку он “подогнан” под наш мозг, а жизнь может от него отличаться.
Сегодня эта недостоверность, например, вышла “наружу” в движении людей, отрицающих вакцинирование. Соцсети дают возможность объединиться и закрепиться сторонникам любого абсурдного мнения. Это происходит еще и потому, что возникает ощущение массовости поддержки мнения любой степени абсурдности.
Есть и другие факторы, один из которых подметил врач Б. Бобров, написавший: «Из своего собственного врачебного опыта вынес такое наблюдение: самые упрямые, недоверчивые и пытающиеся примитивно механистически описывать работу организма и механизмы действия лечебных мероприятий – мужчины с советским техническим образованием. Как мне кажется, им сложно даётся понимание вероятностного характера проявления эффектов в медицине (и шире – в биологической науке), они не могут смириться с неполнотой данных и неопределённостью, которая этой «незавершенной» науке свойственна. И они чрезвычайно самоуверенны. Конечно же, это личное наблюдение нерелевантно и может отражать мой собственный взгляд. А ещё подумал, что некачественное высшее образование может быть не только образованием чуть меньшего качества, но и просто вредным, активно распространяющим невежество и псевдознание… В этом случае люди, избежавшие его, могут быть более рациональными…» [6].
Мы живем в мире легкости тиражирования любого абсурда, что дает возможность ему жить и процветать. И сколько бы его не опровергали, это не имеет особого смысла, поскольку давно установлено, что опровержение лишь помогает распространять подобное абсурдное понимание, поскольку делает это для аудитории, которая могла об этом даже не знать.
У нас нет больших возможностей по управлению всем этим разнообразием. Советский метод запрета больше не работает. Западный способ усиления своей собственной альтернативы тоже имеет свои пределы. Соцмедиа тоже стали мешающим фактором, что видно по сторонникам антивакцинации.
Кино с советского времени стало главным инструментом, поскольку здесь идеология вводится в развлекательность, к которой стремится и сам зритель. Массовое сознание не хочет читать и думать, оно автоматически смещается к развлекательности любого вида. Поэтому можно говорить о первичной и вторичной реализации идеологии:
– идеология первична в монографии и учебнике,
– идеология вторична в литературе и кино.
Даже будучи вторичной, идеология все равно многое задает и предопределяет. Зритель, погруженный в темноту кинозала, жаждет развлекательности, получая одновременно нужный идеологический компонент, которому он не может сопротивляться. Это особенно важно, когда формируется сам идеологический канон, или тогда, когда его трансформируют. Практически многие, если не все советские герои пришли в массовое сознание из кино. Чапаева, например, мы знаем как родного именно благодаря кино. Сталин сказал Довженко сделать фильм об украинском Чапаеве, так появился Щорс. Это вообще интересный момент формирования истории, которую Сталин хотел формировать как национальную. Александр Невский стал великим лишь после фильма Сергея Эйзенштейна, то есть реальную историю подменили ее кинематографическими вариантом. Возникла такая цепочка: идеология – кинематограф – история. Павлик Морозов, хоть не из кино, у С. Эйзенштейна не получился фильм о нем, хотя заказ такой был, но все равно, этот герой не из реальности, а тоже из виртуального пространства, поскольку есть множество отклонений от того, что было на самом деле.
Идеология объединяет. Она делает то же, что и армия, только в мягкой форме. По этой причине государства всегда любили и будут любить правильную кинодействительность, поскольку она делает страну единой, хоть это “Александр Невский”, хоть “Игра в кальмара”. Враги всегда будут, но, как и герои, нужны правильные враги. Чем сильнее будет казаться враг, тем величественней будет победа над ним.
И. Кричевский видит идеологическое строительство в советском кино из-за постепенной смены канона, которая происходила по внутренним прчинам: “Это мифотворчество было совершенно естественным, поскольку исчезали главные деятели октябрьского переворота и нужно было выдвинуть на первое место Ленина, который при сем не присутствовал, и Сталина, который об этом узнал наутро, а затем выкинул из всех учебников истории реальных руководителей этого переворота. Нужно было сделать этот переворот триумфальным, картинным. Для этого понадобился гений Сергея Эйзенштейна, который отснял “штурм Зимнего” в фильме “Октябрь” [7].
И даже Сталин перед своей таинственной смертью смотрел американский вестерн: “После обеда Сталин позвал Берию, Булганина, Маленкова и Хрущёва посмотреть американский вестерн. Потом все остались на ужин. Последние гости покинули Кунцевскую дачу в пять утра первого марта” [8]. Как это ни парадоксально, американский вестерн оказался последним, что видел вождь СССР.
Мы живем, а иногда и выживаем в мире построенной в головах действительности, где государство и является главным строителем. В советское время оно было не просто главным, а и единственным. Информационное и виртуальное пространство при этом могло отличаться от физического, что приводило к его вторичности, а первыми были разнообразные его описания, за которыми был строгий надзор. Действительность строилась сначала там, а потом с помощью медиа, учебников и кино переходила в массовое сознание. Это было подлинное конструирование массового сознания…
При этом, как ни странно, но в этих условиях могла существовать даже сатира, нацеленная на себя, а не на Запад, правда, при определенных правилах. Вот как вспоминает их автор “Крокодила” Эмиль Дрейцер [9]:
– “Что было важно в журналистской сатире – не обобщать. Можно было показывать только конкретный объект сатиры. Я приходил в отдел фельетонов, заведующий отделом давал мне материал по поводу того, что в городе Норильске на заводе ужасные условия для работы, поэтому люди оттуда бегут и так далее. Как я мог не написать? В советское время нужно было реагировать на выступления печати, тем более что “Труд” – центральная газета. Так или иначе, я ощущал, что я этим людям… по крайней мере, на этом конкретном заводе что-то будет предпринято для того, чтобы улучшить их работу, быт и так далее. Сатира – сочетание идеологии с художественными средствами”;
– “Один важный момент, я узнал об этом гораздо позже. Дело в том, что сам “Клуб 12 стульев”, где возникла эта ироническая проза, разговор между строк и так далее, возник не случайно, хотя нам кажется, что это было вдруг. Дело в том, что это было полгода спустя после чехословацких событий. Как я понимаю, решили дать интеллигенции какую-то отдушину: пусть, мол, они смеются. Вначале мы этого не понимали, естественно. Что такое советская интеллигенция? Это маленькая прослойка населения. Важно было, что власть никаким образом от этого не пострадает. Вот так и было решено. Главный редактор, редакторы отделов, они прекрасно всё не то что понимали – они хотели от нас именно. У меня был, например, рассказ “Персональная опека”. В принципе это разговор о футболе, персональная опека в футболе. Там была одна строчка, где давался намек на то, что это не просто про футбол. Тренер говорит защитнику: делай так, чтобы этот нападающий опасный не играл, не давай ему прикоснуться к мячу. И вообще из большого спорта пойдешь в большую жизнь, эта наука тебе всегда пригодится”.
То есть разрешение пришло сверху. Но как видим, все было сложнее. Внутри системы функционировали и рекомендации умеренного характера, и кто-то мог принимать по ним решения. И они несли определенные последствия. В противном случае не было бы оттепели и ее последствий для мозгов, когда сегодня пишут, что все советники Горбачева пришли именно оттуда. Правда, и Горбачев в результате ничего не добился, но он показал саму возможность движения в направлении к демократии. Это была такая новая “оттепель”, которая, правда, могла возникнуть просто из-за того, что система проходила процесс временной трансформации, и постепенно все стало возвращаться на круги своя.
Оттепели приходят и уходят, и государство в результате возвращается к более простой системе управления, позволяющей удерживать власть. Как видим, государству все время не хватает наличия лишь информационного (медиа) и виртуального (кино-литература-искусство) пространств для возврата к своему “канону”. Тут им на смену и зовут инструментарий физического пространства (аресты и запреты). И в условиях работы социальной памяти о сталинском времени их сила многократно возрастает.
Система всегда будет спасать себя. Она боролась с инакомыслием, поскольку за ним следовало иное поведение.
Д. Драгунский замечает: “У каждой политической и экономической системы есть некая цель. Она зависит от того, как сложилась структура данного государства. Цель сталинской политики и сталинской экономики была проста – сохранение личной безопасности товарища Сталина. Ну и тех, кто вокруг – постольку, поскольку их деятельность соответствовала главной цели. Вот, собственно, и все. Во имя этого истреблялось крестьянство, во имя этого закупались американские заводы и щедро подкупались зарубежные писатели, велись рискованные внешнеполитические игры, неустанно цензуровалась советская литература и искусство. Ни о каких свободных или даже однопартийно-альтернативных выборах, о конкуренции фракций или хотя бы о борьбе влияний в элите речь просто не шла, а когда заходила – то все оппоненты оказывались «троцкистско-зиновьевскими бандитами» и отправлялись к стенке. Источником истины становилась власть – в политике, в искусстве и даже в науке (в философии, истории, экономике, народнохозяйственной статистике, демографии, психологии, а также в языкознании и литературоведении, в биологии, медицине и кибернетике; маленькое исключение сделали для физиков-химиков-математиков, в силу важности их работы для сохранения драгоценной шкуры тов. Сталина). Все это прекрасно соответствовало дремучему сознанию крестьянских и слободских, пригородных, а там и городских низов. Беспредельный монархизм, преклонение перед силой, слепая вера во все, что сказано властью или от имени власти. Вот такая антропология им. Сталина [10].
Как видим сегодня, сталинский “задел” все равно победил горбачевский. Интересно, что и враги оказались теми же – “иноагентами”. Система просто не может выдерживать “демократию”, поскольку в этом случае надо уметь управлять разнообразием. Идеалом же системы является однообразие из-за простоты управления. И все это вступает в противоречие с типажом современного человека. Правда, и на человека эпохи интернета нашлась “удавка” в виде “надзирающего капитализма” Ш. Зубофф.
Применив методы “обескровливания” активных, можно получить более спокойную жизнь для власти. Она может делать из себя невинную овечку, перенося всю вину за обострение то на “врагов народа”, то на “иноагентов”.
На обожествление фигуры лидера работает “гигантскость” свершений. Созерцание их в физическом пространстве, делает человека психологически маленьким и более послушным. Гитлеру строили в конце войны кабинет в тысячу квадратных метров, видимо, в тех же целях.
С. Карелов пишет: “путем эмоциональной накачки можно добиться того, что люди становятся социально более послушными, неконфликтными и склонными к подчинению. Это достигается путем влияния на эмоциональную склонность людей испытывать трепет. Трепет – это эмоция, которую мы ощущаем в ответ на нечто огромное, что бросает вызов нашим привычным рамкам восприятия в той или иной области, приводя к изменению этих рамок. Именно эта эмоция лежит в основе двух важнейших человеческих отличий: религиозное чувство и просоциальное поведение. Принципиальное различие между трепетом и другими эмоциями (такими как вдохновение или удивление) состоит в том, что благодаря трепету мы можем почувствовать свою незначительность. Оно дает нам ощущение самоумаления и смирения. В результате ослабевают такие эгоистические порывы, как ощущение себя в своем праве, надменность и нарциссизм. Ощущение своей незначительности и смирения становится причиной того, что мы сильнее хотим взаимодействовать с окружающими, в большей мере почувствовать свою связь с ними. Так, влияя на эмоциональную склонность людей испытывать трепет, можно делать общество более неконфликтным и склонным к подчинению. И неудивительно, что авторы упомянутого китайского исследования предлагают… включить практику развития трепета в образовательные программы для молодежи Китая” [11].
Есть и другие способы введения правильного поведения против неправильного, включая детские мультфильмы. Любое отклонение будет признаваться опасным даже в них.
Начнем с того, то это дорогое удовольствие – за десять лет удалось создать только три сезона, делая от двух до четырех секунд анимации в день [12]. Шестиминутный эпизод обходится в четверть миллиона долларов.
И одной из причин работы является долговременная политическая пропаганда. Западные исследователи относят Машу и Медведя к варианту мягкой пропаганды [13]. Эстония однотипно видит в фильме российскую мягкую силу, говоря: “Это гибридная версия идеологического отвлечения – те же маленькие зеленые человечки без пятиконечных звезд или красных флагов” [14].
Правда, даже и неполитические психологи назвали его опасным для детей, так как главной героине Маше можно безнаказанно капризничать и плохо себя вести, дети могут перенять манеру ее поведения и не понимать, почему они делают что-то неправильно [15 – 16]. Анонсируется даже будущая встреча Путина с создателями мультфильма [17]. И если это просто детская анимация, то она никак не может привлекать такого внимания.
Политолог А. Морозов ищет и другие причины: “Токсичным будет все, созданное “при Путине”. Это совершенно ясно. Это только вопрос времени. Разгромили Касперского, сейчас громят “Машу и Медведь” (в The Times). На раннем этапе люди говорят: давайте посмотрим реалистично: Russia Today – это 100% токсично, а, допустим, Росструдничество – оно ведь ничего не делает вообще (кроме вечеров матрешки), поэтому оно безопасно и малотоксично. Или, например, некоторые специалисты по международным делам говорят: да, фонд “Русский мир” во главе с внуком Молотова – это токсично, а, допустим, РСМД вместе с Андреем Кортуновым и молодыми экспертами, выпускниками европейских вузов – это пока допустимо. Но это все очень быстро меняется. И при такой политике Кремля – если он полностью отказывается от каких-либо усилий по деэскалации, а вместо этого посылает только один сигнал: мы будем выходить из всех ПАСЕ, ЕСПЧ, Давосов, G7 и т.д., будем опаздывать на все встречи и всем тыкать в нос тем, что “у нас суверенитет, а у вас – нет” – то не надо рассчитывать, что что-либо вообще сохранится “нетоксичным”. Через пять лет нетоксичными останутся только Толстой и Достоевский (так сказать), т.е. только то, что “было до Путина” [18].
Это будущее еще далеко и не так известно, поэтому больше внимания надо уделять сегодняшнему дню. И тут почему-то даже Путин включился в поддержку мультфильма: “Президент также похвалил известный всему миру мультфильм “Маша и медведь”: “Там есть все – и душа, и добро, и чувство такта. Все там есть”” [19]. Сразу возникает подозрения, что это тоже неспроста. Как и мощные ответные атаки, направленные на защиту Маши [20 – 23]. В любом случае это интервенция в мозги, поскольку сериал появился в 2009 году, а его смотрят в 120 странах. И как следует в случае популярного сериала – даже соответствующие игрушки есть [24].
Правда, анализ также и западных мультфильмов показывает массовые дискуссии: “надо сказать, что споров именно вокруг «Свинки Пеппа» очень много и ведутся они давно, чуть ли не с первого показа. На данный момент вышло 303 серии по пять минут каждая.Часть психологов считают, что здесь чуть ли не программирование детского сознания. И заявляют, что благодаря таким мультикам сегодня все чаще встречаются дети, «которые каждые несколько минут без какого-либо повода начинают истерически хохотать, ведут себя очень шумно и несдержанно». Кстати, проверено лично на разных детях: мультфильм смотрят совсем маленькие крепыши. Лет с пяти они уже его перерастают. И в шесть лет резко переключаются на мультфильмы более глубокого содержания” [25].
При этом странно, что при жестком советском цензурном режиме художественные произведения получались тогда все равно лучше. То ли пропаганда была более художественной, то ли создатели ее талантливее.
Д. Быков вспоминает: “Нельзя только забывать о том, что именно 70-е годы стали роковыми для советского проекта. Понимаете, с какого-то момента великая культура, взращенная в этой теплице, вошла с этой теплицей в непримиримое противоречие, и пальма стала проламывать крышу. Это случилось в 1979 году, когда одновременно случился казус «Метрополя» и началась подготовка к вторжению в Афганистан, которое в 1980 и осуществилось. И вышел «Жук в муравейнике», и после этого Стругацких перестали печатать надолго. То есть случилась не просто кризисная ситуация — случилась ситуация прямого противоречия, условно говоря, между средой и ее порождениями. Начались аутоиммунные процессы. Порождения среды — интеллигенция — стали несовместимы со средой. Пошел массовый отъезд, вал политических процессов, полный разрыв с Америкой, неприезд на Олимпиаду, вся эта история с бойкотом. И потом очень скоро Андропов и южнокорейский лайнер. Хотя Андропов поначалу даже позвал сюда Саманту Смит. То есть 70-е годы были не только высшей точкой расцвета советской культуры. Это была еще и гибельная точка. Потому что этот высший расцвет, абсолютно в соответствии с ситуацией 2010-х годов, подготавливал крах системы. Это нормальная ситуация” [26].
Герои, которых мы любим, раскрывают нас самих. Это особенно касается любви к отрицательным персонажам: “«Типичный фанат злодеев — это молодой человек с высоким уровнем психопатии. Уровень психопатии — один из параметров характера, которые мы изучили, и результаты свидетельствуют, что чем более вы асоциальны и чем реже сочувствуете окружающим, чем более вы склонны ассоциировать себя со злодеями», — говорит Йенс Кьельгор-Кристиансен, постдок кафедры коммуникации и культуры в Орхусском университете. «С другой стороны, особенно ненавидят злодейских персонажей обычно сострадательные женщины», — продолжает Йенс Кьельгор-Кристиансен” [27]. Так что “любовь” зрителей к злодеям типа Чикатило может служить основой для дальнейших анализов.
Все, пройдя сквозь мозг зрителя, может копироваться, на чем, кстати. всегда строилась пропаганда. Сегодня “Игра в кальмара” привела к рассылке предупреждений к родителям, что “молодые люди берут оттуда игры и насилие” [28]. 3 миллиарда минут потратили зрители в одном из измерений смотрибельности [29]. На 17 сентября его смотрели с 111 миллионов аккаунтов [30]. При этом общее число подписчиков составляет 209 миллионов.
Стратегия Нетфликса оказалось правильной – местные аутентичные шоу лучше будут приниматься глобальной аудиторией [31]. И это рушит барьеры между локальными рынками. Сериал реализован в субтитрах на 31 языке и дублирован на 13 [32]. И еще: костюм оттуда лидировал к поиске покупок на Хэллоуин.
Особенностью “Игры в кальмара” было отсутствие предшествующей интеллектуальной собственности [33]. В результате чего не было базы почитателей, даже название было неизвестным. И все это действительно свидетельствует о подлинном прорыве в массовое сознание.
Но по сути шаманские обряды, в которых по некоторым свидетельствам В. Путин участвует с С. Шойгу [34], также являются “эксплуатацией” нетрадиционной религии, то есть работой в виртуальном пространстве. Путин говорит о “Маше и Медведе”, что это не заказ Кремля [35]. Это сразу вызывает вопросы, поскольку это такая же работа в виртуальном пространстве. Критики говорят, что продвижение Медведя ведет к смене образа России в западном восприятии. Это может показаться и смешным, и вполне соответствовать если не исходным планам создателей, то полученным результатам. Медведя в фильме явно жалко!.. То есть зрителя волнует даже не столько Маша, как сам Медведь.
Государства уделяют столько же времени и ресурсов строительству виртуального мира, как и мира физического. Сегодняшние технологии позволяют это делать более эффективно, чем когда-либо ранее. А мир все глубже погружается в виртуальность…
Литература
22-25 листопада 2021 року пройшов вебсемінар «Від дезінформації до фейків: декодування маніпулятивного контенту». Організувала захід Академія української преси за підтримки Фонду Фрідріха Науманна за Свободу.
Тренерами заходу виступили:
Протягом чотирьох днів учасники розбиралися в таких питаннях:
Валерій Іванов зауважив: «Протидія фейкової інформації складає нині обов’язкову компетенцію кожної людини. Ми намагаємося дати наших слухачам ці навички щоденного користування».
Олена Романюк звернула увагу: «Інформаційна гігієна і вміння вирізняти маніпуляції зараз надважливі, адже від цього може залежати життя та здоров‘я. Учасники вебінарів на практиці вчилися протидіяти фейкам та інформаційним вкидам, а також фільтрувати інформацію».
Gefördert durсh die Bundesrepublik Deutschland
За підтримки Федеративної Республіки Німеччина
Георгий ПОЧЕПЦОВ, rezonans.asia
В умелых руках пропагандистов даже программа “Время” стала вершиной информационной мудрости. Ведь ее и не следовало сверять с реальным миром, поскольку она сама создавала картинку реальности: прекрасную советскую и “загнивающую” западную. Глаза телевидения были сильнее и важнее глаз самого человека. Визуальная пропаганда работала сильнее вербальной, которая царила до этого. То, что я вижу, не требует такой же обработки разумом и берется целиком, в отличие от того, что я читаю. Визуальность создает тот уровень достоверности, который и нужен для убеждения. Вспомним подсказку из народной мудрости, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…
Телевидение по сути продлило существование “советского мира” в противостоянии его с западным. Не было той оторванности от мира, которая была до этого. Визуальность как главная характеристика телевидения сделала знание западного мира как бы более реальным. Но это было “псевдознание”, поскольку если телевизор рассказывал о безработных, то зритель высматривал в кино и телевизоре роскошные машины и небоскребы. Ни то, ни другое не отражали реальность, однако в голове советского человека создавался положительный образ безумного потребления без образа того, откуда берутся деньги в этом мире красоты и роскоши.
Сегодня на фоне “безумства” информационного изобилия, когда информационные и виртуальные потоки превысили все мыслимые потолки, а объем фейковой информации также не сопоставим с тем, что было в прошлом, никто вообще не в состоянии сопоставлять что-то с реальностью. Мы практически переселились в информационный мир, а Цукерберг хочет сделать и следующий шаг – пересилить нас в мир виртуальный.
Кстати, уже семь лет разрабатывается VR-перчатка, которая дает тактильную связь при взаимодействии с объектами в виртуальном мире. Это будет полная иллюзия физического соприкосновения [1]. Тогда мы сами можем продолжить список возможных иллюзий и представим себе, что в результате можно будет пожать руку Ленину или Сталину, с ними можно будет и поговорить с помощью искусственного интеллекта. Кстати, нечто подобное наблюдается в сериале “Полночная месса”, где вампир воспринимается людьми как ангел (см. рассуждения на эту тему в [2 – 3]).
Жизнь виртуальная ничем не будет отличаться от жизни реальной. Тогда возникнет и вопрос, как из нее можно будет выходить, если все реально по твоим ощущениям. Более того, оно безгранично. Мир наполняется разнообразными объектами, которые все будут доступны.
При ухудшении условий жизни все воспринимается иначе, что и происходит в реальном физическом пространстве. У Оруэлла есть такое наблюдение в “Памяти Каталонии”: “В окопной жизни важны пять вещей: дрова, еда, табак, свечи и враг. Зимой на Сарагоском фронте они сохраняли свое значение именно в этой очередности, с врагом на самом последнем месте. Враг, если не считаться с возможностью ночной атаки, никого не занимал. Противник — это далекие черные букашки, изредка прыгавшие взад и вперед. По-настоящему обе армии заботились лишь о том, как бы согреться” [4].
Физическое пространство требует затратной ресурсной поддержки. По этой причине экономически тяжело живущие страны, включая СССР, серьезным образом опирались на информационное и виртуальное пространства. И это в общем общая тенденция, когда негативы в одной сфере пытаются компенсировать в другой. Россия, к примеру, сегодня пытается компенсировать внутреннюю политику внешней, откуда следуют ее многие действия.
Текст Оруэлла 1941 г. рассказывает об общих тенденциях в стремлении к пропаганде хоть при социализме, хоть при капитализме: “За последнее десятилетие художественная литература и даже поэзия приблизились к памфлету, чем оказали огромную услугу литературной критике, ибо разрушили иллюзию существования «чистого» эстетизма. Это время напомнило нам о том, что в той или иной форме пропаганда таится в каждой книге, всякое произведение искусства имеет смысл и цели — политические, социальные или религиозные, — а наши эстетические суждения всегда окрашены в цвета наших предрассудков и верований. Оно развенчало понятие «искусства для искусства», но вместе с тем завело нас в тупик, поскольку большинство молодых писателей попытались связать себя какой-либо политической идеей, которая, лишая внутренней свободы, может привести к интеллектуальной недобросовестности. Единственной идеологией, в то время воспринятой молодыми писателями, стал официальный марксизм, который требовал лояльности по отношению к национальным интересам России и возлагал на писателей, именовавших себя марксистами, ответственность за неприглядные дела политиков. Литераторы согласились на это, однако все их воззрения в одночасье разрушил русско-немецкий пакт. В 1930 г. многие писатели поняли, что невозможно полностью абстрагироваться от текущих событий; в 1939 г. большая группа литераторов также осознала, что нельзя приносить в жертву политическому кредо интеллектуальную честность — или, во всяком случае, принеся эту жертву, нельзя остаться писателем. Эстетическая добросовестность — это еще не все, в то же время мало и одной преданности политическим убеждениям. События последнего десятилетия оставили нас в подвешенном состоянии; они лишили литературу Англии сколько-нибудь определенного направления, но тем вернее помогли определить границы искусства и пропаганды” [5].
Одновременно приход эры интернета дал еще один инструментарий управления мозгами, который спрятан намного глубже, чем простая пропаганда. Это отбор/создание информации, которая дает нужный управленцу результат. Информация подается как случайная, являясь на самом деле системной, строго выверенной под конкретного ее получателя. Назовем эту информация адресной, и на ней именно строится микротаргетинг.
М. Вайнштейн говорит: “Facebook на самом деле — не соцсеть. Это компания по сбору данных. Facebook уже не исправить, это огромная горилла, которая манипулирует всем миром. В Facebook зарегистрированы 3,14 миллиарда человек. Это половина населения Земли. Многие из них узнают новости только из Facebook. Получается, половина планеты читает то, что эта соцсеть для них отбирает. При этом единственная мотивация Facebook — манипулировать эмоциями людей для того, чтобы те были максимально вовлечены. Потому что это именно то, на чем Facebookзарабатывает деньги. Такая мотивация абсолютно противоречит и интересам человечества, и идеям традиционного капитализма. Традиционный капитализм мотивирует людей на создание хорошего продукта, которым пользуются живые люди. Бизнесмены и предприниматели должны радовать клиентов, обслуживать их, принимать их такими, какие они есть. Потому что именно клиенты — это источник заработка. Пользователи Facebook думают, что они клиенты, но это не так. Рекламодатели, маркетологи, правительства и политики — вот кто реальные клиенты Facebook” [6].
Мы живем в мире системно отобранной под нас информации. Советская пропаганда не могла работать так индивидуально. Ее социальные группы как коммуникативные цели были достаточно большими. Сегодняшнее удешевление поиска и доставки информации под заказ сделали невозможное возможным. Тогда мы видели и слышали то, что нужно было ИМ. Но сегодня делается то же самое. Вчера такую информацию могли “упаковать” в виртуальный поток в виде фильма, чтобы мы “проглотили” ее в развлекательном модусе. Сегодня это можно сделать уже не только в развлекательном, но и в информационном пространстве. Политики и военные взяли все это на вооружение [7 – 8].
Именно поэтому, например, в список ста ведущих политиков России входят создатели этого информационного инструментария: А. Громов стоит на 13 по влиятельности месте, О. Добродеев – на 49, К. Эрнст – на 60 и В. Сурков – на 96 [9]. Именно они активно строят информационный и виртуальный мир граждан, которые живут в нем, особо не отличая его от мира физического. Для современного человека значимым является все.
В свое время советская модель пристально смотрела на информацию. Сталин лично правил сводки информбюро во время войны. Исторически можно увидеть три периода властного интереса к информационному полю, поскольку в каждом из них выстраиваются разные виртуальные модели мира. Сталинская – строилась на акцентуации внутренних и внешних врагов. Брежневская – только на внешних врагах, поскольку диссиденты не имели голоса в советском публичном поле. Сегодняшний – вновь возвращает внешних и внутренних врагов, даже с повтором терминов типа “иноагентов”, которые раньше были просто “врагами народа”.
В. Сурков построил градацию перехода от советского к постсоветскому на трансформации единообразия к многообразию:
“Мы должны были дать людям разнообразие. Но это разнообразие нужно было контролировать. И тогда все будут довольны. И при этом сохранится единство общества…. Это работает, эта модель работает. Это хороший компромисс между хаосом и порядком». Позже в разговоре Сурков изложил свою основную доктрину, уже не вдаваясь в такие тонкости: «Передозировка свободы смертельна для государства. Все, что является лекарством, может быть ядом. Все дело в дозировке” [10].
И еще из этого интервью “Файнэншл Таймс” о его понимании пропаганды: “Большая часть кремлевской пропаганды, распространенной армиями троллей, государственным телевидением и социальными сетями, была разработана за его рабочим столом. «Людям это нужно, — говорит он в ответ на мой комментарий, что большая часть этой пропаганды опасна, — Большинству людей нужно, чтобы их голова была наполнена мыслями». «Вы же не будете кормить людей каким-то высокоинтеллектуальным дискурсом. Большинство людей едят простую пищу. Не ту еду, которую мы едим сегодня вечером. Обычно большинство людей придерживаются очень простых убеждений. Это нормально. Есть высокая кухня и есть Макдональдс, — смеется он, — Все пользуются такими людьми во всем мире» [11].
Кстати, это интервью Суркова трактуют как заявку на возврат в большую политику, от которой он как бы отошел: “Как рассказали источники, знакомые с ситуацией, Владислав Сурков будет курировать единоросскую кампанию не только на территории непризнанных республик, но и на близлежащих территориях, например, в Ростовской области и в Крыму. Причем в задачу Суркова входит обеспечение партии власти «северокорейским результатом» на выборах в Госдуму. Как минимум Крым должен чуть ли не стопроцентно поддержать кандидатов от «Единой России», дабы через это продемонстрировать свое единство и приверженность курсу Кремля” [12].
Атаки в информационном и виртуальном пространствах и дешевы, и безопасны для атакующего. Вероятно, это позволяет выплескивать агрессию без особых последствий для нападающего. Одновременно мир сегодня стал явно агрессивнее, чем он был раньше. С одной стороны, это объясняют, как профессор Т. Черниговская, возросшим уровнем неопределенности, порождающим естественную тревожность:”Непонятна граница между реальным и виртуальным. И исчезают смыслы совсем. Как бы непонятно, что в этом мире делать. Непонятно, есть ли личность всё ещё, насколько эта личность реальна, потому что личности есть виртуальные, их тысячи тысяч” [13]. С другой, профессор С. Хафиз говорит о роли ковида в возросшем количестве конфликтов среди авиапассажиров: “Пандемия реально запустила некоторые типы нашего эволюционного поведения, о которых мы не думали, что они у нас есть. Мы отвечаем атаками почти так, как мы были созданы для этого. Возможно, что мы не столько потеряли свои социальные умения, как в нас победили инстинкты самовыживания” [14].
Все это отражается как на индивидуальном, так и на коллективном поведении. Ведь не зря Г. Павловский утверждает: “я считаю, что транзит в условиях окончательного разрушения управляемости, в том числе политической, в России стал тупиковым направлением и разрешится через войну. Я не вижу ни одного сценария будущего, который не заканчивался бы большой войной” [15]. Вероятно, для ухода от этого требуется другой уровень коммуникаций в обществе. Пиар – слишком слабый инструментарий для удержания спокойствия в обществе, его явно недостаточно.
Одновременно отсутствует анализ того, как из подобного рода проблем страна выходила в недавнем прошлом. Рецепты утеряны. Сегодняшние воспоминания о том, как общество времен Горбачева – Ельцина проходило свой транзит демонстрируют такой количество отклонений, что становится понятно, что нам давали очень “гламуризированные” рассказы вместо реальных (см., например, воспоминания Руцкого или Хасбулатова [16 – 17]).
Или такой факт: “Ровно 25 лет назад 3-го июля 1996 года в России прошел второй тур выборов президента. Победу тогда, как известно, одержал Ельцин. Ну, как одержал. Спустя годы выяснилось, что больше голосов получил Зюганов, но лидер КПРФ не стал обострять ситуацию и признал триумф соперника. Рейтинг Ельцина накануне выборов составлял всего 3%, на уровне статистической социологической погрешности. Страна стремительно обнищала и продолжала нищать, зарплаты задерживались на месяцы, в случае удачи выдавались бартером, а грошовые пенсии не выплачивались по полгода. Рассчитывать на победу Ельцина в таких условиях мог только сумасшедший” (18], см. также [19 – 21]).
И далее: “11 американских советников тогда прибыли негласно в Москву, их даже под великим секретом поселили рядом с номером дочери Ельцина Татьяны Дьяченко в «Президент-отеле» под круглосуточной вооруженной охраной. МВФ выделил тогда транш в 10,2 млрд. долларов, часть которого использовали для погашения задолженностей по зарплатам и пенсиям. Но этих денег для достижения обозначенных целей не хватало, и Борис Ельцин, пообещавший населению погасить все долги до мая, обратился к своим «друзьям» в Европе – президенту Франции Жаку Шираку и канцлеру ФРГ Гельмуту Колю. Просьба была незатейлива – дайте денег, чтобы не допустить возвращения коммунистов к власти. И те согласились. <…> Переговоры тогда увенчались успехом. Германия выделила на спасение Ельцина, по словам Касьянова «миллиарда три с половиной», а Франция – около полутора миллиардов. Под какие проценты и на какой срок, Касьянов уточнять не стал. И понятно, что Россия все эти деньги после «победы» Ельцина вернула. С процентами. Вынув их из тех же кошельков налогоплательщиков через весьма короткое время. Причем, забирать пришлось даже больше, чем получили. А там и дефолт вскоре ахнул в 1998-м, в котором и не такие суммы растворились” (там же).
Власть присваивает себе право на обман, мотивируя это благими целями. Она становится главным арбитром, определяющим, а точнее задающим, что есть правда, а что ложь. И никто другой не может ей помешать в этом, поскольку “свою” правду она тиражирует до бесконечности. У населения остается только право рукоплескать достижениям, независимо от того, есть они или нет.
Точно так поступает власть и сегодня, когда реальность и бодрые рассказы о ней полностью расходятся. Г. Сатаров пишет: “У Путина и его окружения специфическое представление о внешнем мире. Их заботит не столько общественное мнение, сколько их представление об общественном мнении. Звучит дико. Попробую объяснить. У Кремля есть возможность формировать некое представление о мире. Они используют разные способы: уничтожают оппозицию, подтасовывают результаты выборов, в результатах социологических исследований выбирают только то, что им нравится, задействуют СМИ. В результате они настолько заигрываются, что начинают верить в собственные конструкции, и это искажает их представление о реальности. Кроме того, их представление о мире искажается тем, что в науке называется феноменом когнитивного диссонанса. Это такой способ психологической защиты. Сначала возникают зверства по отношению к евреям, а потом формируется мнение, что евреи пьют кровь христианских младенцев, поэтому их нужно уничтожать. Так и тут. Сначала нужно всеми способами затоптать оппозицию, верша совершенно антизаконные вещи, а потом выдумать, почему они пятая колонна. Для Кремля это единственный способ существования: жить в мире, который они для себя выдумали. Для тех, кто составляет окружение Путина, очень важно говорить ему то, что ему нравится и соответствует его представлению о мире. Чтобы «жевать травку» на лугу у Путина, надо ему угождать. Его окружение делает это цинично, и вряд ли кто-то докладывает Путину, что тот теряет белорусский народ. По указанным выше причинам им всем проще верить в то, что белорусы братья по крови и духу и вместе противостоят Западу” [22].
И еще удивительно точное мнение В. Иноземцева о том, что сегодня мы имеем дело не с оппозицией, а с диссидентами советского времени: “Оппозиция, на мой взгляд, больше не может называться таковой, так как сам данный термин предполагает ее способность при ряде условий законным и демократическим образом превратиться во власть — а такая перспектива сегодня в России полностью исключена. Мы вернулись к тому, от чего ушли в советские времена: к противостоянию власти и несогласных, которые, как и пятьдесят лет назад, являются не оппозиционерами, а диссидентами, и у которых, как и тогда, есть небогатый выбор: сидеть в тюрьме, уехать за рубеж или шушукаться на кухнях, так как даже соцсети давно перестали быть безопасным средством общения. Диссиденты могут серьезно подрывать режим, снижать легитимность власти, будоражить общественное «болото» — но они, как показал опыт перестройки и последующих за нею событий, сами не могут стать властью” ([23], см. также [24]).
Человек далекого прошлого жил в мире физическом. Постепенно все большую роль стали играть пространства-миры информационный и виртуальный. Последний тоже проходит свою собственную трансформацию: вместо книг основной единицей его стали телесериалы, а визуальность как база заменила вербальность. И она оказалась более сильной по своему воздействию.
И война, и мир сегодня стали принципиально информационными. Между ними дополнительно возникают разнообразные переходы. Публичная информация перестала быть нейтральной, так как ее могут реинтерпретировать в любую сторону. А журналисты стали опасными игроками с точки зрения власти. Соцмедиа могут давать информационные рычаги каждому. По этой причине информационная среда будет усложняться, сегодняшним примером чего является засилье фейков.
Перед нами разворачивается ожидание еще более резких изменений, которые могут прийти. И везде важной составляющей становятся соцмедиа [25 – 27]. Интересно, что КГБ в советское время изучал читательские абонементы в библиотеках в поиске неблагонадежных, что является сегодняшним аналогом просмотра соцмедиа со стороны спецслужб [28].
Массовое сознание сегодня имеет больше возможности заявить о себе, что привело к всплеску не только фейков, но и конспирологии, которая всегда отражает страхи массового сознания. По сути сегодня мы стали бояться гораздо больше, чем раньше.
Э Сноуден, например, говорит о конспирологии: “Я начну с выдвижения фундаментальной точки отсчета: вера в любую конспирологию, правдива она или лжива, состоит в вере в то, что существует система или сектор, управляемый не общим согласием, а элитой, действующей в своих корыстных интересах. Называйте это Глубинным государством, или Болотом; называйте их Иллюминатами, или Опус Деи, или евреями, или просто главными банковскими институтами и Федеральным Резервом – суть в том, что конспирология является принципиально антидемократической силой. Признания конспирологии, вновь правдивой или лживой, ведет к принятию не только тех вещей, отличными от тех, которыми они кажутся, но они систематизированы, регулируемы, преднамеренны и даже логичны. И только рассматривая конспирологии не как “планы” или “схемы”, но как механизмы управления беспорядком, мы сможем понять, как они смогли столь радикально поменять понятия “прав” и “свобод” как фундаментальных характеристик демократии гражданского общества” [29].
По сути понимание свободы каждый раз разное. При этом власть всегда сопротивляется движению к свободе, поскольку для нее это усложнение управления. Чем более простым будет объект управления, тем легче работается субъекту управления. А кто захочет иметь лишнюю работу?
Л. Гудков так подводит черту под сегодняшними изменениями в России: “Изначально это делалось, чтобы просто ограничить деятельность отдельных организаций, в том числе и нашего Левада-Центра, но сейчас, после расширения этого списка иноагентов, речь уже идет о подавлении любой общественной инициативы, любой деятельности, не подконтрольной администрации Кремля. Я думаю, это уже упомянутый эффект белорусских событий. Власти боятся уже любой независимой организации, будь она сетевая, краеведческая, экологическая – какая хотите. Любой потенциал самоорганизации общества, с точки зрения властей, представляет опасность. И думаю, в ближайшее время все это достигнет еще больших масштабов” [30].
Каждый новый инструментарий управления приходит из сфер бизнеса, политики и военных. Это все сферы сильной конкуренции с оппонентом и противником. Сегодня этот инструментарий легко переходит из одной сферы в другую, поскольку объект воздействия везде один и тот же – массовое сознание.
Наш мир во многом перестал быть “нашим”, он индустриально заполняется информацией, часто приходящей вне нашего контроля, поскольку информации стало слишком много, и от нее невозможно закрыться.
Мир все время усложняется. По этой причине усложняется и инструментарий управления им. Вчерашние успехи остаются в прошлом, нужны совершенно новые подходы.
Литература
Презентація результатів наукового дослідження «Стресогенні елементи латентного впливу реальних медіаповідомлень на тему COVID-19 на соціальні групи»
Про результати експериментального пошуку стресогенних елементів медіаповідомлень, які здатні викликати короткі латентні (приховані) медіаефекти, що характеризують психічні стани людини як тривожні, розкаже керівник грантового проєкту, директор Навчально-наукового інституту журналістики Київського національного університету імені Тараса Шевченка професор Володимир РІЗУН.
Захід відбудеться 10 грудня 2021 року об 11:00 в Міжнародний день прав людини.
Учасники заходу – це команда дослідників, які презентують цікаві матеріали та нададуть рекомендації медійникам щодо особливостей висвітлення теми covid-19 для широкої аудиторії, науковці факультету соціології, інституту біології та медицини, інституту психіатрії, а також Київського політехнічного університету.
За кошти проєкту в Навчально-науковому інституті журналістики КНУ імені Тараса Шевченка створено наукову медіалабораторію, вартістю близько 1,5 млн. грн.
Проєкт «The stressful elements of the latent influence of real media reports about the COVID-19 pandemic on social groups» було подано до Національного фонду досліджень України на конкурс у 2020 році, отримано схвальну оцінку рецензентів та необхідну кількість балів для отримання фінансування.
Перший етап дослідження було розпочато 29 жовтня 2020 року, завершення другого етапу 15 грудня 2021 року.
Долучитися до прямої трансляції та поставити запитання науковцям можна на ФБ сторінці Академії української преси.
15-17 листопада 2021 року пройшов останній авторський онлайн-тренінг «Digital trainer: антитіла до інфодемії». Організувала захід Академія української преси за підтримки Фонду Фрідріха Науманна за Свободу.
Тренерами заходу були Тетяна Іванова, медіаексперта, докторка педагогічних наук, професорка, медіа та бізнестренерка, авторка численних підручників, посібників, монографій, методичних рекомендацій з проблем формування медіаграмотності та освіти дорослих, Олександр Гороховський, медіа-тренер, керівник фактчек-проекту «БезБрехні».
Протягом трьох днів учасники доводили актуальність медіаграмотності в епоху глибинних маніпуляцій та діпфейків; розбиралися у функціонуванні медіа у сучасному інформаційному середовищі, у сутності та природі маніпуляцій; як маніпулюють емоціями споживача й тощо.
Валерій Іванов зауважив: «Приємно, що черговий семінар по протистоянню інфодемії пройшов на високому рівні. Спасибі нашим учасникам і тренерам!».
Тетяна Іванова поділилася думками: «Ось і дійшов до кінця наш проект “Digital-training: антитіла до інфодемії». Вважаю, що сам по собі проєкт був унікальним. Обличчям нашої тренінгової програми стал відомий український співак, фронтмен гурту «Антитіла» Тарас Тополя. Саме його відома пісня «Там, де ми є» лунала кожен день перед початком навчання. «Хто є лялька, хто Карабас зрозуміти саме час», - попереджає нас співак. Особливість проєкту також в тому, що ми, тренери, не чекаємо «радощів офлайну», а пристосовуємося до нових умов, умов онлайн навчання. Виявилося, що і в цьому форматі є можливості для творчості та заохочення учасників. Головне – бажання та інноваційний підхід. Приємно, що за цей рік сертифікат Digital-trainer отримало 178 людей. Це – педагоги, психологи, викладачі, журналісти, студенти-журналісти. Тренінг набув такої популярності що в ньому стали брати участь цілі колективи редакцій, кафедр журналістики університетів. Так, останній наш захід відвідали студенти та викладачі Чорноморського національного університета ім. П. Могили (м. Миколаїв), журналісти навчально-наукового центру «Школа журналістики»».
Олександр Гороховський відзначив: «Одне з запитань, які часто задають учасники навчальних заходів з медійної грамотності – чому раз за разом окремим політикам чи політичним групам в країні вдається вдало, собі на користь маніпулювати суспільною думкою? Насправді відповідь лежить на поверхні – ті ж самі політики постійно, системно «працюють» над створенням у суспільстві соціальної напруги, невпевненості у майбутньому, зневіри. І така ситуація триває роками, якщо не десятиліттями. Це чудове підґрунтя для маніпуляцій – у пошуках виходу з невпевненості і напруги люди швидко і позитивно реагують на обіцянки легких змін на краще вже завтра. Фактично, це біг по колу. Колу маніпуляцій і популістичних впливів, інколи – прямого дезинформування. Тому розвиток критичного мислення, вмінь аналізувати маркери дезінформації – наріжний камінь сьогодення».
Gefördert durсh die Bundesrepublik Deutschland
За підтримки Федеративної Республіки Німеччина
Георгий ПОЧЕПЦОВ, rezonans.asia
Сталин был “вечен” по причине инструментария физического пространства – репрессий. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Сталину писали разговоры генералов. Об этом же говорит и биография маршала Жукова, которого опускали все ниже и ниже. И даже в конце: “В марте 1950-го Сталин вдруг проявил милость и маршала выдвинули и выбрали депутатом Верховного Совета СССР. О реакции Жукова, конечно же, было доложено. В сообщении Абакумова Сталину 7 июля 1950 года говорилось, что артистам Большого театра, находившимся на гастролях в Свердловске, Жуков заявил, что ему «везде хорошо» и за него хорошо голосовали на выборах в Верховный Совет, особенно ссыльные. «Вот где у меня друзья, — сказал Жуков, правда, тут же добавил с опаской: — Как бы меня к ним не приобщили»” [1].
Как видим, система приватных коммуникаций полностью исчезает, когда за нее берется государство. И в результате сегодняшний мир наполняется разными видами видеонаблюдений. Это открыто, а разными вариантами прослушивания – скрыто. Соцмедиа вообще открыты для любого поиска, что дало возможность строить избирательные кампании по профилям избирателей в соцмедиа.
Спецслужбы имеют свои методы удержания власти – физические, идеологи свои – гуманитарные. В. Сурков был такого рода идеологом у В. Путина (вот его официальная биография – [2]). Он объясняет свой уход с политической арены так: “Когда кто-то занимает определенную должность, и граждане говорят о нем, что он кукловод и душитель демократии, что он Распутин, то есть суть ненависти, правительству приходится убирать таких людей. Их нужно заменить, чтобы они перестали раздражать жителей страны” [3]. И он, конечно, советовал то, что приятно для власти, например, у него возникла такая формулировка – передозировка свободы смертельна для государства.
Сурков говорит о своей попытке ухода в 2013 г., связывая ее с последующей: “Уже тогда понял, что мне нет места в системе. Я, конечно, создавал эту систему, но никогда не был ее частью. Это не проблема системы, это моя проблема. Чувствую отчуждение. Не потому, что мне что-то не нравится. Как раз нравится. Просто я не умею заниматься чем бы то ни было дольше пяти лет” ([4], см. также [5]).
А. Колесников так видит его политический путь: “Владислава Суркова считали демоном русской политики, но для демона он был чересчур утилитарен. Невнятная широкая сущность, скрывающаяся за вывеской «власть», регулярно прагматическим образом использовала его на черных работах. Владислав Сурков — слуга трех президентов, всегда следовавший за генеральной линией, несколько, впрочем, обостряя ее, а не линия следовала за ним.
Обострение линии, вроде того же создания в алхимической пробирке прокремлевских молодежных движений, более прокремлевских, чем сам Кремль, иногда переставало быть нужным. Требовались другие инструменты, другие методы, иные кураторы, с иными навыками” [6].
Идеология как инструментарий оказалась сегодня неработающей. Однако скорее это связано с тем, что в разные исторические периоды нужны разные методы. Сурков был нужен, когда система хотела моделировать демократию, в сегодняшней ситуации потребность в мягких методах отпала. Сейчас каждый день несет примеры более жестких вариантов борьбы с инакомыслием [7 – 13].
И хотя такая борьба более напоминает работу в пространстве физическом, но они несут последствия и для мозгов, поскольку задержание или арест знакомого или известного человека все равно влияет на твое собственное поведение.
Возникла даже “специализация” по доносам, когда некоторые граждане проявляют нездоровую активность в этом направлении. Вот один из таких примеров: “После жалобы Ионова в список СМИ — “иностранных агентов” включили “Медузу” и “Важные истории”. “Медуза” писала, что американский Бард-колледж признали “нежелательной организацией” в России также после заявления Ионова” [14 – 16].
Каждый период истории приносит своих “героев”. И силовики,и идеологи тоже меняются местами у штурвала властной лодки. В сталинское время они работали по максимуму и одновременно.
Идеология руководит нашим поведением. Причем ей необязательно быть записанной в книжной форме. Она отражает картину мира, давая объяснение любой проблемы.
СССР содержал слишком большой штата идеологов. Это были партийные отделы агитации и пропаганды, это были университетские факультеты, это была гигантская массмедийная машина.
С. Гуриев видит сегодняшнюю ситуацию в России так: «Российские власти полностью осознают все риски и проблемы, существующие в стране. Просто их интересы отличаются от интересов простых граждан, их интересы противоречат интересам развития страны, они полностью удовлетворены статус-кво, их цель — удержать власть. И в этом смысле не стоит удивляться, что их действия направлены на усиление репрессивного аппарата, усиление цензуры, инвестиции в пропаганду, а не в человеческий капитал, использование внешней политики для внутренних целей» (цит. по [17]).
“Инвестиции в пропаганду” – хороший термин, особенно со стороны экономиста.
Не только Россия, но и Беларусь демонстрируют жесткие реакции даже на посты в соцсетях [18]. Несомненно в критической ситуации это не поможет, но зато помогает оттянуть время прихода такой критической ситуации. Контролируя коммуникации, власть контролирует мозги. Это не дает возможности объединиться населению в критическую массу.
Как только возникает неконтролируемость коммуникаци, власть начинает действовать более жестко. Последним примером такого рода в России стал Телеграм П. Дурова, который обрел нужны уровень послушности. А ведь сначала на него смотрели восхищенными глазами: “Сегодня ни одну политическую или коммуникационную кампанию в стране – от совершенно невинной до жестких корпоративных и конкурентных разборок – невозможно представить без Telegram. Мессенджер выигрывает у традиционных СМИ в быстроте подачи информации и в контенте, в том числе и в силу той законодательной среды, в которой существуют и которой ограничены традиционные медиа” [19].
Все независимое от кого-то все равно зависит, что и демонстрирует ситуацию с подчинением Телеграма Дурова требованиям властей убрать ссылки на Умное голосование. Бизнес в этом плане зависим от финансов, а потому и от государства. Все опешили, а потом разразились негативными репликами, включая Г. Каспарова [20]. Кстати, Дурова сразу же сравнили с американскими интернет-гигантами: “На самом деле все это говорит нам кое-что о священной войне Дурова с бигтехом. Дуров не лучше и не хуже американского бигтеха. Он такой же. Американские компании тоже не выстраиваются в очередь перед американским мистером майором. Напротив, они хорохорятся независимостью, когда могут это себе позволить – вспомнить, как тот же Эппл отказывался разблокировать айфоны для ФБР. Однако все равно уступают, когда начинается серьезное давление со стороны ФБР, АНБ и прочих граждан, которым сложно отказать. Так же и Дуров воевал с российским государством, когда у него были на это ресурсы, но не готов вступать в битву, когда ресурсы иссякли” [21].
Дуров стал раздавать интервью и реплики в ответ, поскольку потерял образ “светоча демократии” [22 – 23]. Ему даже пришлось развернуть более сильную объяснительную конструкцию: “Дуров заявляет, что 20 лет назад люди были гораздо свободнее, так как имели доступ к децентрализованному интернету и относительно неограниченной банковской системе. Бизнесмен говорит, что в наши дни такие гиганты как Apple и Google цензурируют информацию, доступную пользователям, а Visa и Mastercard устанавливают ограничения на то, какие товары и услуги пользователи могут оплачивать. Бизнесмен утверждает, что с каждым годом техногиганты всё больше укрепляют свою власть. Дуров назвал смартфоны устройствами слежения, которые большинство людей носит с собой по своей воле, позволяя большим компаниям иметь практически неограниченный доступ к частной информации. Эта информация, в свою очередь, используется для таргетинга и отвлечения пользователей на «низкокачественные развлечения». По словам Дурова, всё больше стран становятся авторитарными, глядя на успех Китая, который в 2017 году обогнал США, став крупнейшей экономикой мира по покупательной способности. Этот пример показал крупным техногигантам, что для устойчивого экономического развития вовсе не нужны индивидуальные свободы. Дуров, который в 2014 году покинул Россию, опасается, что его поколение войдёт в историю как то, которое позволило свободным обществам превратиться в «безысходный кошмар» [24].
Но слова остаются словами, как и теории они легко ломаются. Это вновь повтор советского времени, когда слова были хорошими,а действительность хромала.
По сути власть всегда сильнее, поскольку арсенал ее действий больший. У нее могут быть как легальные, так и нелегальные действия. При этом от оппонентов она требует исключительно легальных поступков. Сегодня власть резко усилила себя после растерянности, пришедшей с Интернетом. Теперь она может управлять и Интернетом, оказывая давление на собственников.
Дуров ссылается на то, что точно так поступили Apple и Google: “По словам Дурова, большие корпорации, которые вынуждены были удалить приложение Навального из своих онлайн-магазинов после давления российских властей, могли бы заблокировать Telegram в том случае, если бы мессенджер не поступил точно так же.
После того, как начались выборы, Apple и Google удалили приложение [“Умное голосование”] из своих магазинов, объяснив это тем, что оно нарушает местные законы о вмешательстве в выборы. Ответственность за соблюдение требований лежит на разработчиках [приложений]. В течение 24 часов Telegram должен был последовать политике магазинов и временно приостановить работу бота на 2 оставшихся дня выборов. Дело в том, что изменилась политика компаний: Apple и Google начали требовать, чтобы такие приложения как Telegram соблюдали местные законы стран, в которых они работают. Законы, нарушающие права человека, мессенджер не соблюдает. Однако есть случаи, когда компании идут на уступки. Законы, в основном касающиеся публично доступного контента, Apple и Google считают легитимными, и мы вынуждены следовать их примеру каждый раз, когда они применяют их к своим экосистемам” [25].
Мы стали жить не в мире минипобед, как было совсем недавно, а в мире минипоражений. И даже техгиганты склонили головы перед властью, хотя до этого они пытались стать наднациональными
П. Дуров находит свою защиту именно в этом: “Некоторые пользователи хотели бы, чтобы Телеграм был стопроцентно независимым от кого бы то ни было и мог игнорировать Apple и Google, а также законы всех стран. Я тоже бы хотел, чтобы так и было. Но реальность, в которой мы живем, другая. Я предупреждал всех много раз, что опасность двойного подчинения Apple и Google несет сложности для свободы слова. И мир становится более смещенным в сторону цензуры, когда даже демократические страны меняют свое понимание свободы слова в сфере вмешательства в выборы со стороны геополитических противников” [26]
По сути никто не пытается победить этот мир, все пытаются получить победу в своем квадратном метре этого мира, поскольку там находится его бизнес, поскольку у власти есть много возможностей насолить ему. В выборе деньги или демократия победа ожидаемо переходит к деньгам, причем, большим.
Дуров рассуждает о возможности блокировки своего мессенджера: «Телеграм», по словам Дурова, теперь может быть заблокирован в России, если лишится поддержки Apple и Google. Он еще раз напомнил, что главное отличие сегодняшней ситуации от войны с Роскомнадзором 2017 года — в отсутствии поддержки Apple и Google, от которых зависит распространение приложения и пуш-уведомлений с новыми IP-адресами в обход блокировок. «Если Apple и Google придут к нам завтра с требованием привести приложение „Телеграм“ в соответствие с местными законами и удалить каналы ФБК для пользователей из РФ, то вариантов противодействия не окажется. Как я говорил, изменение позиции Apple и Google по России будет иметь фундаментальные последствия для свободы слова в РФ. Это касается всех мобильных приложений».
Дуров защищает себя тем, что Телеграм – мессенджер, а уже потом социальная сеть: “Ботов и каналов изначально не было. Можно представить себе ситуацию, когда приложение остается востребованным для сотен миллионов людей и без них, как WhatsApp», — предположил основатель «Телеграма» и предупредил, что «готовиться в любом случае всегда стоит к худшему». «Точно так же, как летом 2017 года мы дали РКН внести нас в „реестр распространителей информации“ и получили время на подготовку к блокировкам, так и сейчас нам нужно время, чтобы подготовиться к возможному исключению „Телеграма“ из российского App Store в будущем. Идти на конфликт без стратегии — это не храбрость, а самоубийство” [27]
Но все это оправдания после реально проигранной битвы… И что мы имеем в остатке? Структура информационного пространства стремительно меняется под влиянием давления со стороны власти. Причем давления далеко не информационного, как то может быть в более нормальной ситуации. Аналитики конститируют: “Простор для фейков теперь необычайно широк. Сомневаешься в результатах ДЭГ? Лучше молчи — Генпрокуратура может знать все о блокчейне. Выросли цены в магазинах? Чем докажешь — хранишь все чеки за год? Любую негативную новость теперь могут признать выдумкой. Мы вступаем в удивительную эпоху постправды, когда нельзя верить даже тому, что видишь своими глазами. Несогласованная с Генпрокуратурой и Роскомнадзором реальность может оказаться иллюзией” [28].
И каковы перспективы? Взгляд на прошлое демонстрирует бессмысленность и затратность этой борьбы: “В конце концов, Советский Союз тратил на работу глушилок больше, чем Соединённые Штаты тратили на работу своих вещавших на СССР радиостанций. Даже с учётом того, что часть денег на “глушилки XXI века”, как водится, будет украдена, вливания в эту борьбу всё равно окажутся огромными” [29].
Не только экономика, но и смена поколений становятся драйверами перемен. Взгляд в будущее тоже не оставляет вариантов в удержании власти такими устаревшими методами: “Аристократическая конструкция умерла и поэтому, в общем, их надо было как-то ликвидировать, а поскольку времена уже наступали гуманные, значит, вот революция, ликвидация аристократии, дворянства, и прочее и прочее; дворянство было ярым противником любых научно-технических изменений. И это происходило не только в России. Октябрьская революция и коммунисты тут вообще ни при чём. И сейчас происходит ровно то же самое. Выросло третье поколение так называемых «цифровых» мальчиков и девочек, которые уже обладают другим типом конструкции мозга, который позволяет решать те проблемы, которые для многих не только чиновников, но и обычных людей, вообще представляются невозможными для решения” [30].
Цой пел, очень четко формулируя:
"Перемен требуют наши сердца! Перемен требуют наши глаза! В нашем смехе и в наших слезах И в пульсации вен Перемен! Мы ждем перемен!"
Если раньше борьба между странами велась в физическом пространстве, то теперь центром ее становится информационное пространство. Оно стало столь же значимым, как когда-то пространство физическое. И по сути холодная война показала, что выигрыш в информационном пространстве ведет и к выигрышу и в физическом. Мозги подчиняются раньше тела…
Литература
Российские иноагенты могут служить примером таких политических трансформаций, когда критикующие власть журналисты легко “перекодируются” во внутренних врагов, связанных с врагами внешними. Тем самым враг становится страшнее для массового сознания, а действия власти более понятными.
Никто, кого объявили “иноагентами”, никогда не думал, что такое в принципе возможно. Т. Дзядко с телеканала Дождь рассказывает: “Нам сказали, что мы враги. Но я не враг и не агент. Это плевок в лицо” [1]. И Р. Анин о первом лице: “Он честно считает, что я и другие независимые журналисты коррумпированы, поскольку он имел дело с такими журналистами в течение всей своей жизни” (там же).
Власть может увидеть врагов в любом независимом издании, поскольку не хочет слышать неприятные истории, а альтернативные медиа всегда несут другие новости, в противном случае они просто не нужны, поскольку за каждым медиа стоит своя картина мира.
Анализ развития ситуации с медиа показывает следующее: “Последняя демонстрации власти Путиным проливает свет на долговременные уязвимости режима. Нацеливаясь на малые медиа и на более известные, Кремль надеется избежать массовых протестов как в Беларуси. Поскольку закрытие необходимого предохранительного клапана, когда социальное, экономическое и политическое давление будет продолжает нарастать,то такая стратегия Путина может иметь неприятные последствия” [2].
Как видим, тактический выигрыш в этом случае может нести стратегический проигрыш. Есть разные сочетания стратегического и тактического в достижении целей. Пьеса А. Корнечука “Фронт”, напечатанная во время войны в газете “Правда”, была призвана переложить вину за проигрыш в войне со Сталина на генералов. То есть в газете печатается пьеса (!), правда, с правками Сталина, против генералов, поскольку они из времен гражданской войны.
А. Печенкин описывает ситуацию так: “Впервые в советской прессе высший командный состав Красной Армии был представлен в карикатурном виде. Возмущению генералов и маршалов не было предела. В редакцию газеты и в ЦК партии посыпались письма, звонки и телеграммы с категорическим требованием прекратить публикацию “Фронта” как произведения в высшей степени вредного. Автору звонили, угрожая расправиться с ним, называя его вредителем и идеологическим диверсантом. Разгневанные критики не знали тогда, что на рабочем столе председателя Государственного комитета обороны в те дни лежал машинописный экземпляр рукописи нашумевшей пьесы, на титульном листе которого рукой вождя было написано: “В тексте мои поправки. Ст.”. Имея такого редактора и соавтора, Корнейчук мог не опасаться никакой критики” [3].
То есть Сталин создал точки разрешенной властью критики. И только он во время войны мог запустить такой процесс. Любая кризисная ситуация всегда расширяет набор негативного инструментария, включая физические действия. И в них власть всегда чувствует себя более уверенно, чем в инструментах мягкого порядка. То, что видно глазу, легче контролировать, чем то, что происходит в головах.
С. Доренко в 2001 году рассказал о построенной системе управления медиа, исходящей из администрации президента России [4]. И это вновь как бы стратегические интервенции в тактические информационные потоки, которые несомненно побеждают любой “шум” своей системностью. Именно системность создает ключевые стратегические точки (друзей, врагов и героев), чтобы опираться на них в тактическом потоке.
Попав в опалу, С. Доренко сказал еще в 2001 году такие слова: “Общие процессы в России говорят о том, что власть последовательно борется со всеми сколько-нибудь значимыми средствами массовой информации, позволяющими нелояльность в кремлевском понимании”. И его прогноз оказался верным.
И еще по поводу Путина: “Я как считал Путина функцией, так и считаю. Считал подающей надежды, небезынтересной функцией. Теперь считаю слабой функцией. И вредной функцией. Упрощая, скажу, что считал его хорошо обучаемым и вполне случайным человеком во власти. Еще упрощая, скажу, что считало его добрым недотепой, он оказался недотепой злым”.
Соцсистемы парадоксальным образом “обожают” своих врагов в том плане, что не могут без них обойтись в своем нормальном функционировании. Поскольку они имеют разные типажи несогласных, то, как правило, для важны враги внешние, к которым можно прикрепить врагов внутренних.
Есть и обратное движение. Народная мудрость гласит: бей своих, чтобы чужие боялись. Власть – это применение насилия. А насилие применяется к врагам, реальным или выдуманным.
Г Павловский так анализирует появление фигуры врага: “Деполитизация — это вытеснение конфликта, в какой-то момент это привело Кремль к необходимости искусственно генерировать конфликты, это началось в третьем президентстве Путина, появились враги. Ведь враги были запрещены, было запрещено в легальном поле формировать фигуру врага. А потом, сегодня мы пришли к чему? Что система производит самые разные виды врагов, не может найти процедуру обращения с ними, кроме произвольного. Вообще настолько произвольного применения закона, что бюрократия не понимает, какова процедура. Бюрократу ведь нужен какой-то порядок, нужно знать, что ему делать. Когда ему демонстрируют полное игнорирование закона, он ну в каком-то смысле перестает стараться” [5].
И с несколько иной точки зрения эти изменения увидел В. Пастухов: “За исторически очень короткий срок в России резко переменился политический режим. Из «утяжеленно авторитарного» он стал «облегченно тоталитарным». От подавления активного сопротивления при сохранении снисходительного отношения к пассивной нелояльности власть перешла к искоренению инакомыслия, сопряженному с глубоким проникновением в «мозги сограждан». Лозунг «Останься дома — спаси комфортную жизнь» уступил место лозунгу «Выйди на улицу — будь с властью». Требования не участвовать в том, что не нужно, быстро вытесняется требованием участвовать в том, что нужно. Таким образом, речь идет не о механическом наращивании репрессий, а о качественном обновлении всей репрессивной политики” [6].
Он ищет ответ на вопрос, зачем репрессии, поскольку все и так программируемо: “рост репрессий в современной России прямо пропорционален увеличению удельного веса идеологии в политике Кремля. Чем более ценностно ориентированной (значит, менее прагматичной) становится та политика, тем более репрессивным становится ее профиль. Логично предположить, что именно из используемых Кремлем идеологических конструкций произрастают те фобии, которые раскручивают репрессивную индукцию.”
И видит ответ в идеологии методологов Щедровицкого, вернувшихся через десятилетия: “сохранилась и молодая поросль методологов. Часть близких им по духу аппаратчиков почти все время оставалась в номенклатурной обойме, но на вторых и третьих позициях. Так продолжалось до тех пор, пока события 2011–2013 гг. не вытолкнули их на первые позиции в администрации. Четыре года ушло на освоение командных номенклатурных высот, и к началу «звездного» посткрымского срока Путина они уже полностью контролировали политическую жизнь в стране. Любое обобщение, безусловно, условно и страдает односторонностью. Тем не менее, если попытаться определить вкратце то общее, что присуще политической когорте, управляющей страной с 2016 года, то получится — внуки членов ЦК КПСС”
И о Навальном: “Отравление Навального, кто бы за ним ни стоял, находится в одном ряду с такими событиями, как убийство Столыпина, убийство Мирбаха и убийство Кирова. Каждое из них запускало на полную катушку машину террора. Цель этих убийств одна — провокация общества, позволяющая оправдать переход матрицы террора в активную фазу. В этом смысле инцидент с Навальным оказался классическим случаем, сработало как по учебнику. Кстати, мы так и не знаем до сих пор достоверно, кто водил рукою Богрова, Блюмкина и Николаева. Зато хорошо известен произведенный ими эффект”
Навальный что-то делал, что по сути не имело смысла, поскольку не давало результатов. А вот отравление и последующий арест подняли его на уровень национального героя.
Власти также нужны и герои, а не только враги. И чем сильнее или просто страшнее враг, тем величественнее становится роль героя. В мирное время на эту роль претендуют “силовики”. Вот они-то и нуждаются во врагах в первую очередь. Враги облегчают им получение финансирования и наград. Чем врагов больше, тем статус силовиков выше.
Самым распространенным механизмом создания героя является война, поскольку она отличается ситуацией, когда будущий герой отдает свою биологическую жизнь за выживание социальной. Таково множество советских героев, перешедших в этот высокий социальный статус через собственную смерть.
Героев тоже надо создавать, а созданных защищать от врагов. Герои как своеобразный “забор” власти, защищающий от посягательств на ее сакральность. В современности с героями плохо, поэтому их массово берут из прошлого.
Уже в наше время возникли массовые дискуссии можно ли считать героем Александра Невского и была ли вообще битва с немецкими рыцарями, за которую его и героизировали, несмотря на то, что он собирал дань со своих для Орды.
Историк Т. Галимов говорит так: “Битва, безусловно, была. Я совершенно согласен с историком Игорем Николаевичем Данилевским, его замечательными работами, но, понимаете, этот образ современникам требовалось красиво подать. И Эйзенштейн это сделал — как средневековые летописцы, которые в свое время писали сюжеты и жития. Если бы Эйзенштейн делал все с исторической точностью, то у него получились бы примерно 20 рыцарей с одной стороны и 20 с другой и человек 100 еще, кто что-то там в руках держит. Это было, скорее всего, такое пограничное столкновение. Здесь не пиар, а, скорее всего, желание показать потомкам величие Невского, а для своего времени битва была действительно значимой. Здесь дело не в том, сколько участников, а в том, что в этих битвах определялась дальнейшая судьба территорий, которые оспаривались, — соответственно, Псков, Новгород. И, грубо говоря, эти территории, которые были закреплены за Новгородом, Невский их отстоял. Мало того, он и до этого старался их расширить, это были соответствующие походы, они страшные. Если смотреть по сказкам и легендам, то Александром Ярославичем якобы пугали даже детей” [7].
И еще: “Учитывая великолепную художественную работу Эйзенштейна 1938 года и то, что с немцами таких удачных военных сюжетов в нашей замечательной истории, кроме как в средневековое время, почти нет, то это наиболее удачный образ, который Иосиф Виссарионович использовал. Причем сам образ актера Николая Черкасова, который играет Александра Невского, настолько сильно полюбился, что никого другого народ уже бы и не воспринимал. Именно поэтому на советском ордене Александра Невского был изображен именно Черкасов”.
И. Данилевский еще одну особенность акцентирует: “фильм черно-белый воспринимался ведь едва ли ни как документальный” [8].
И еще: “Эйзенштейн, видите ли, с Петром Павленко написал сценарий, на который Тихомиров тогда написал рецензию под названием “Издевка над историей”. Это официальная рецензия, и они переписывали потом три раза сценарий, убирали самые явные ляпы, и они создали это событие как таковое”.
И о тонущих рыцарях, были ли они: “Ни в коем случае! Этого не было. Тонули они только в предыдущей битве, на Эмайыге, в 1234 году, и то это не просто под ними лед провалился, а они попали в полынью. А здесь никто не тонул. Мало того, в Ливонской рифмованной хронике написано, что убитые падали на траву”.
Здесь возникло интересное переплетение физической и виртуальной реальности, что привело к появлению ордена с изображением актера. Это такая “перекодировка” известности.
Игорь Яковенко употребил даже термин исторический спецназ, полностью меняющий представления об исторической личности: “Двадцать лет своей жизни Александр Ярославич был фактически верным холуем Орды, ездил в Орду ползал к хану на коленях между огней, раздавал подарки ханским женам и чиновникам. В 1257-м, когда в Новгороде случились волнения из-за монгольской дани и начатой завоевателями переписи населения, был убит назначенный Александром посадник Михалко, пособник Орды. Александр Ярославич навел Орду на непокорных новгородцев и устроил показательную расправу: одним бунтовщикам он приказал отрезать носы, другим – выколоть глаза. А через два года Александр Ярославич лично участвует в переписи дворов, которую устраивали в Новгороде монголы для расчета сбора дани…” [9].
Все это является результатом политической коррекции истории. Причем такая коррекция будет разной в разные временные точки. В наше время ослабление контроля позволило посмотреть по иному на эту ситуацию. Правда, и сегодня судебная система нахмурила брови: ей не понравились взгляды на Александра Невского историка С. Чернышева,и его вызвали к следователю. Историк так прокомментировал эту ситуацию: “До прошлой недели я совершенно искренне думал, что если ты не занимаешься политикой и не трогаешь нашу одну из последних скреп – ВОВ, то в общем ты никому и не интересен. Но нет, налицо – охранительное стремление к всеядности и всеохватности, что осознавать довольно прискорбно. Ровно как и то, что нас вынуждают рассуждать об истории в терминах “оскорбление”, “неуважение”, “унижение” – но в истории нет таких терминов, и я естественно бесконечно далек от их применения. В общем, в интересные времена живем, разговариваем со следователями о Невском и Батые” [10].
Как историк он видит эту ситуацию так: “Случай с Невским – вообще уникален, это, пожалуй, единственный эпизод (Ледовое побоище), который попал в учебники истории прямиком из киноэкранов. И ещё никто не доказал, что было что-то, кроме фантазии Сергея Эйзенштейна” [11].
С. Чернышев поясняет: “коллаборационист – это нейтральное слово, обозначающее сотрудничество и не более того. Если человек сотрудничал с завоевателем, получил ярлык на княжение у хана Батыя – то он кто? Власовцы – это те, кто тоже сотрудничали с завоевателями. А дальше уже это вопрос убеждений – насколько можно сотрудничать, насколько нельзя? Ради благородной цели можно? А её не все считают благородной – и так далее… Есть такая штука – историческая политика. Общество на разных этапах выбирает себе каких-то кумиров. Это всегда делается искусственно. Делается под какие-то сиюминутные политические, экономические, социальные задачи. Когда Петр Первый решил перезахоронить останки Александра Невского в Петербурге, он это делал с вполне конкретной задачей. Это был символ: мы их, европейцев, в 13-м веке победили и сейчас победим – в Северной войне. Сталин решал те же самые задачи – поднимал боевой дух нации. Так “столпы нации” всегда и формируются” (там же).
И еще: “Есть такие герои, которые универсальные. О них мало что известно, поэтому из них можно лепить все, что тебе захочется. Чем более легендарный герой, тем он более универсальный, подходит под любую задачу. Сегодня мы воюем с нацистской Германией – отлично, подходит. Вчера была Северная война – прекрасно, тоже подходит. То есть те герои, от которых почти ничего не осталось в смысле реальных документов, останков, археологии – из них можно конструировать все что угодно” (там же).
И хорошая ссылка на Лотмана: “Есть универсальная формула, ее сформулировал еще Юрий Лотман. Он говорил, что вот есть коммуникация, она может касаться настоящего или прошлого – неважно. Там есть три составляющие: текст, который мы говорим, контекст – что мы имеем в виду, когда его говорим, и субъективность – кто говорит и кто слушает. Это находится в такой зависимости: чем больше у вас текста, тем меньше может быть контекста. Если есть день, когда была принята Конституция, – там все понятно, там никаким контекстом это “не обернешь”. А если мало текста, то вы можете вкладывать какой угодно контекст. Вот Великая Отечественная война. Мы же на самом деле очень мало говорим про факты, у нас до сих пор архивы не раскрыты, у нас есть запретные темы, например, жизнь на оккупированных территориях, “коллаборационисты” – миллионы людей, которые жили под оккупацией. То, что мы сейчас называем “Великой Отечественной войной”, – это такая абсолютно мифологизированная история. То есть там много контекста. И в Александре Невском то же самое – много контекста с минимальным количеством текста. А когда мы начинаем говорить о смыслах – мы никогда не договоримся, потому что у каждого они свои” (там же).
Историк А. Зубов видит ситуацию так [12]:
– “Историческая интерпретация – полное право историка, даже если другие ученые считают иначе. Есть научная дискуссия, есть разные точки зрения, в это совершенно не должны вмешиваться следователи. Одним нравится Невский, другим не нравится. В Твери почитают Михаила Тверского, а в Торжке ненавидят, потому что он разорил Торжок. Это нормально”;
– “Именно закрытие архивов – явный признак того что нынешняя власть не хочет исторической правды, она хочет хранить неправду. Многие архивные документы, которые были открыты в 1990-е годы, сейчас снова закрыты. Это большая проблема, из нее может выйти новая проблема – преследование за высказывание иных взглядов. Но пока это не стало массовым явлением. Надеюсь, и не станет”.
Правда, следует признать, что для населения все это особой роли не играет. Но профессиональным историкам труднее, поскольку им теперь надо говорить то, что требуется,а не то,что было на самом деле.
Герои несомненно нужны. Но после периода скидывания памятников к их отбору надо относиться осторожнее.
Враги тоже не так просты. Они любят объединяться друг с другом, а особенно с врагам и зарубежными, которые только и ждут, как считает власть, чем бы еще напакостить. И если внутренние враги постепенно могут уменьшаться, то внешние враги – вечны. Как говорилось в советской комедии: “Кто ж его сдвинет, он же памятник”. Вот враги – это такие анти-памятники, а герои просто памятники…
Смена политических режимов меняет списки прошлых врагов и героев. Вот-вот проходили в школе, и уже героев нет, они все новые. И начинается сбрасывание памятников и переименование площадей и улиц. Это как рассказ о жителе Закарпатья, который жил во многих странах, не выходя из своего дома, поскольку менялась страна… Австро-Венгрия. Чехословакия, Венгрия, СССР, Украина…
При закрытых границах враждебными становятся, точнее, признаются таковыми, информационные и виртуальные потоки. Это связано с тем, что они строятся на иной картине мира. Тогда их получение принимает вид онтологической войны, когда тем же самым физическим объектам и событиям приписываются иные смыслы.
Это же происходит при смене политических режимов. Чапаев был героем в одной онтологии, стал героем анекдотов в другой. И персонажей в таком списке почти бесконечное количество. Дедушки учили в школе один набор героев, родители – другой, дети – третий.
В свое время С. Доренко говорил о протестных демонстрациях именно как поколенческом разрыве. Вот изложение его точки зрения: “протестные демонстрации такого масштаба – это поколенческо-эстетическая проблема: «Она не политическая, потому что люди, которые пришли на Болотную площадь, они раздражены не политикой, а культурно-эстетическим поведением своих отцов. На мой взгляд, произошел разрыв между поколениями. Молодые, туда пришедшие, абсолютно четко ощутили то, что они – запертое поколение. Когда Путин сказал о том, что он возвращается, люди посчитали сроки его президентства: 6+6+12, а если учесть, что после Путина придет второй член его команды, с высокой вероятностью – Дмитрий Медведев еще на 12 лет, то получается, тем, кому сейчас 30, будет в это время далеко за 50. 30-летние чувствуют, что их умерщвляют, что их хотят лишить перспектив развития те, кто им, молодым, эстетически чужд, потому что они – такие пиджачники, не умеют коммуницировать, живут в Фейсбуке. Поэтому люди, мне представляется, приходили на Болотную площадь в субботу. Политически фундаментально-подкованных людей там было мало. Основная масса, там присутствующая, испытывает чувство поколенческой ненависти к миру отцов” [13].
Это столкновение разных моделей мира. Одна была сформирована под максимальным давлением и надзором власти, другая – под минимальным.
По этой причине в них закодирована и разная история. Вот текст десятилетней давности, получивший еще большую актуальность сегодня. И. Калинин пишет: “Условно можно выделить два типа символической экономики, или два механизма производства и воспроизводства нематериальных ценностей. Первый делает акцент на производстве символического капитала; второй – на потреблении символического ресурса. Если перевести это в практический план, то первый тип культурной экономики связан с постоянной дискуссией, возникновением новых интерпретаций, уточнением различий; второй же тип основан на монополизации ресурса и подавлении публичной дискуссии, грозящей этой монополии” [14].
Получается, что власти интересна монополия на правду и ради этого она готова уничтожать альтернативные информационные и виртуальные потоки. Монополия на правду в принципе облегчает борьбу, поскольку позволяет все, что опасно для власти, объявлять ложью.
Особенно важным это становится в критических точках типа выборов. А. Чадаев так рисует с юмором систему выборов: “Враги, опять же, тоже не сами по себе Враги. А главным образом потому, что Агенты. И за ними стоят уже Настоящие Враги — собственно Мировая Жаба. Она на самом деле хочет понятно чего — устроить тут пожар, войну, передел и всеобщую содомию. И когда Враги нам рассказывают, что хотят тут устроить свободу, демократию и справедливость — под этим всем надо понимать именно пожар, войну, передел и всеобщую содомию. Но Службы бдят, Враг не пройдет, а стоящая за ним Мировая Жаба, как всегда, обосрется — потому что Кто Надо снова победит Кого Попало” [15].
Будущее не в линейном развитии. Нельзя ориентироваться на успешные проекты прошлого, поскольку завтра они будут другими. Вводится даже термин экспоненциальное развитие для описания ускоренных изменений. Именно так развивается, например, Амазон [16]. Вероятно, это должно касаться не только бизнеса, но и политики.
В советское время Алла Пугачева пела такую песню на слова Л. Дербенева: “Этот мир придуман не нами, Этот мир придуман не мной”. Но по сути будущее за миром, который должен быть придуман именно нами.
Литература:
Запрошуємо педагогічних працівників на цикл вебінарів «Абетка вакцинації чи освітнє щеплення від дезінформації: від А до Я», які дозволять впровадити лекційне заняття «Аналіз наукових медіаповідомлень» та спецкурс для викладачів природничих дисциплін.
Після прослуховування вебінару слухачі/слухачки знатимуть та розумітимуть: історію розвитку вакцинотерапії; мету вакцинації; типи вакцин та їх компоненти; створення і тестування вакцин; оцінку ефективності вакцин; побічні ефекти, що супроводжують вакцинацію; поширені помилкові уявлення, маніпуляції та фейки довкола теми вакцинації та способи їх аналізувати та викриття.
Лектори:
Світлана Фіцайло, головний спеціаліст Головного управління загальної середньої та дошкільної освіти Міністерства освіти і науки України;
Руслан Шаламов, кандидат біологічних наук, заслужений вчитель України, автор підручників з біології, рекомендованих МОН;
Микита Каліберда, головний редактор видавництва «Соняшник», автор підручників з біології, рекомендованих МОН.
Запрошуємо на найближчі вебінари:
Учасники отримають сертифікати МОН і Академії української преси щодо підвищення кваліфікації.
Для участі у вебінарі необхідно попередньо зареєструватися з покликанням https://forms.gle/evcfVLbpFApBFNG77
Контактна особа:
Юлія Рицик, асистентка проєктів АУП
067 372 27 33, email: ingo@aup.com.ua
Георгий ПОЧЕПЦОВ
Каждая страна, являясь близкой по многим характеристикам физического пространства другим странам, на самом деле совершенно различна в пространстве виртуальном. Религия или идеология, например, заставляют человека видеть мир таким, каким они его программируют. Еще более приближена к "операциям на мозгах" текущая политика. Во всех этих инструментах воздействия открыто или скрыто присутствует ориентация не только на "друзей", но и на "врагов". "Враги" остались такими же важными для современного мира, как это было в далекие времена тому назад, особенно в кризисных и конфликтных ситуациях.
Атака на виртуальность - это по сути атака на то, что хранят наши мозги. Это атака на карту мира, которая там спрятана. Все культурные войны, или Black Lives Matter, имеют своей конечной целью не столько сбрасывание памятников, как изменение онтологии нашего мира (см. из истории "критической расовой теории" [11-12; 14-15]). По сути, постсоветское пространство тоже проходило этап сбрасывания памятников после 1991 года. Сбрасывание памятников всегда автоматически дополняется появлением новых, что также отражает изменение картины мира.
Все это работа на изменение коллективного поведения. Британские военные, из структур которых появилась и Cambridge Analytica, громко заявившая о себе в период президентских выборов в США, считали, что для изменения индивидуального поведения надо ввести новые образцы коллективного поведения. Сегодня для этого открылись большие возможности с помощью соцмедиа.
В основе их подхода лежит качественный анализ целевой аудитории. Он нацелен на "эмпирическую диагностику точных групп, существующих в целевой популяции. Знание этих групп позволяет их ранжировать по степени влияния, отражающем их способность продвигать или смягчать конструктивное поведение. Эта методология включает обстоятельное изучение социальных групп людей. Она анализирует эти группы людей по набору психосоциальных параметров, чтобы определить, как лучше можно изменить групповое поведение" [17]. И в таком изучении аудитории военные видят залог успеха. На это их подталкивает переход к новым типам войн, включая гибридные, где конфликт переходит из пространства физического в пространства информационное и виртуальное. Чисто физическая война при таком подходе может стать вообще анахронизмом, что делает актуальными слова Сунь Цзы: „Сто раз сразиться и сто раз победить - это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего - покорить чужую армию, не сражаясь", или: „Незачем уничтожать врага; достаточно лишить его решимости вступить в бой".
Если даже военные требуют детального знания своей аудитории, то тем более это нужно в коммерческих целях. Военные также считают, что и уроки коммерческого сектора и политических кампаний для них весьма важны, поскольку здесь работает тот же инструментарий убеждения, эмоций и доверия ([16], см. также [7-8]).
Соцмедиа сегодня стали информационной ареной, облегчающей воздействие, так как новые поколения "живут" там, проводя все больше времени вне физического пространства. В свое время Запад стал бороться за распространение Интернета, поскольку он дал возможность говорить и быть услышанным для тех, кому не мешала этого делать власть. Устройство интернет-говорения не требовало постороннего редактирования: здесь каждый мог стать автором.
М. Шилина говорит: "Интернет дал возможность горизонтального общения. Теперь нет четкого деления на автора и аудиторию. Каждый может создавать контент, и каждый - главный герой" [2]. Такой массовый поток полностью разрушил старые способы определения достоверности информации, что выводит на первое место не только саму информацию, но и доверие к ней. М. Шилина пишет: "Внедрение любых инновационных программ создает условия для турбулентности, неопределенности, а значит, повышает уровень недоверия в экономике и обществе, то есть востребованы антикризисные коммуникации по восстановлению и формированию доверия" ([3], см. также [4]).
Соцмедиа отражают принципиально новый уровень демократичности коммуникаций, что порождает борьбу со стороны государств по внедрению туда если не контроля, то любого квази-контроля за контентом. Китай добился даже элемента контроля над сценариями фильмов Голливуда, поскольку огромная страна является важным с точки зрения финансов покупателем. Интернет в Китае также закрыт firewall'ом [9-10, 18]. При этом на его политические дивиденды накладываются экономические потери, поскольку "разнообразие" является лучшим контекстом для развития экономики, чем "единообразие". Сохранение политической власти мешает росту экономики.
А. Чумиков видит базу сегодняшних социальных изменений в медиа: "Медийный сегмент претерпел за последние тридцать лет такие количественно-качественные изменения, которые вполне сопоставимы с тремя прошедшими столетиями. Эти изменения столь глобальны, что привели к возникновению термина медиатизация общественной жизни. В синтезированном виде он определяется как процесс создания виртуальной политики и экономики с помощью средств массовой информации (СМИ); преобразования социально-политической и социально-экономической сфер при их переплетении с медийным полем и последующей публичной презентацией актуальных смыслов" ([5], см. также [1]). И еще: "потребитель во многих случаях спонтанно «выхватывает» из информационного поля источник информации, её фрагмент и интерпретацию, что и влечёт за собой непрерывно возрастающую конфликтность между восприятиями потребителей. Исследователи отмечают, что непрерывно формируемый дискурс (в нашей трактовке это и есть актуальная смысловая интерпретация) становится фактором коммуникационной управляемости в Интернете в эпоху медиатизации, которую многие называют «постправдой»".
Медиа легко трансформировались под влиянием интернета, что повлекло за собой массу социальных изменений. Это связано также и с тем, что сегодня медиа заняли более центральное место в жизни общества. Изменения прошли по "формуле": Интернет трансформировал Медиа, которые изменили Общество.
Техгиганты своей неконтролируемой деятельностью также привели к вмешательству в выборы, экстремизму, расизму, войнам [6]. Сюда же можно добавить поляризацию общества, создаваемую соцмедиа. Мир явно стал другим.
Фейки пришли к нам по двум причинам, вытекающим из того, что информационная среда потеряла управляемость, которая создавалась веками. С одной стороны, исчез контроль достоверности, присущий традиционным печатным медиа. С другой, многократно возрос объем циркулирующей информации, затрудняющий возможности индивида по их оценке.
Коллективное поведение - это общее поведение в отсутствие лидера. Произошли слишком быстрые изменения, к которым человечество еще не успело адаптироваться. Возник единый информационный океан вне любых ограничений: "Даже языковые барьеры растворились с глобальной интернет-связностью и эффективным машинным переводом. Культурные продукты, новости и информация распространяются далеко от места своего происхождения. Эти значительные изменения размеров и структуры нашей социальной сети и наших институтов возникла за короткий временной промежуток" [13].
Мы стали знать все, практически ничего не зная углубленно. И это пока не принесло счастья. Ибо как гласит мудрость Соломона: умножающий знание умножает печаль.
Сегодняшний мир стал информационным в гораздо более сильной степени, чем это было в другие эпохи. Переиначив слова советской песни, можно сказать "нам информация строить и жить помогает". Именно поэтому созданы мощные инфраструктурные инструменты для продвижения нужной информации в массовое сознание.
Литература
