Георгий ПОЧЕПЦОВ, rezonans.asia
Пропаганда была жизнью, поскольку одно все время перетекало в другое. Их трудно было разделить и различить. То, что человек не видел в жизни, но видел в пропаганде, он легко принимался считать отклонением в его личной жизни, исключением из правил. Но именно исключение и было правилом, а пропаганда – исключением.
Сегодняшних граждан трудно заставить внимать пропаганде, они от нее быстро убегут в якобы свободные от влияния информационные зоны. Но они не могут убежать, например, от Фейсбука. Вспомним Трампа, который был президентом Твиттера и Фейсбука. Для привлечения внимания ему не нужны были журналисты и медиа, он сам был и журналистов, и медиа в одном лице.
Один из авторов книги “Уродливая правда” говорит о времени Трампа так: “У Трампа было более 30 миллионов адептов. Он не только умел привносить аудиторию и релевантность в Фейсбук, он создавал этот постоянный тип перемешанного стрима информации , от которой люди не могли оторвать свой взгляд” [1].
Другой соавтор смотрит на проблему еще шире: “Во множестве стран приближаются выборы, где действующий глава государства является очень активным в Фейсбуке и использует Фейсбук во многом так, как это было смоделировано Дональдом Трампом. На миллионы людей по всему миру идет воздействие в демократиях, которым угрожают лидеры-популисты, использующие Фейсбук” (там же).
Само слово “пропаганда” сегодня вышло из употребления. Нет подразделений с такими названиями, курсы пропаганды не преподаются в университетах. Но технологии влияния, наоборот, стали более разнообразными, и они более активно используются сегодня, чем это было вчера. На человека сегодня выходят не как на массового, а как на представителя определенных социальных групп, что дает возможность более четко определять его характеристики и реакции, соответственно, делая воздействия гораздо более эффективным, чем раньше.
Можно и нужно выделить два типа такого воздействия: пропаганда счастьем и пропаганда страхом. Кинопропаганда не пугала, а успокаивала, она рассказывала, как все хорошо и прекрасно вокруг, и все в конечном виде благодаря руководящей роли партии. И это правда, поскольку все было в связи с ней, и плохое, и хорошее.
Пропаганда страхом была особенно активна в сталинское время, когда тема врагов народа была у всех на слуху. Сегодня Россия использует этот арсенал избирательно, запуская страшилки про иноагентов. И это вновь направлено не столько как против самих иноагентов, как против массового сознания, демонстрируя наказание для строптивых.
Эта модель представлена в ряде западных работ. Исходное наблюдение Х. Хуанга, например, таково:
– “пропаганда часто используется не для индоктринации, а для демонстрации силы правительства в поддержании социального контроля и политического порядка. Можно сказать более конкретно так. Имея ресурсы для концентрации значительные ресурсы для демонстрации объединенного пропагандистского месседжа и навязывания его гражданам, правительство, имеющее силу поддержания социального контроля и политического порядка, может посылать достоверный сигнал о своей возможности, отличая себя от слабого правительства, тем самым запугивая массы, которые в другом случае могли думать о смене режима. Другими словами, такая пропаганда не предназначена для “промывания мозгов” людей своим особым контентом о том, какое правительство хорошее, а скорее предупреждает общество о том, насколько оно сильно самим актом пропаганды” [2].
И еще: “термин “сигнал” здесь относится к непрямому типу подачи информации с помощью действий правительства по созданию пропаганды, а не в обычном значении нашего каждодневного общения: прямого предоставления информации, содержащейся в том, что правительство говорит в своей пропаганде. Такая непрямая подача информации возможна, поскольку пропаганда дорога, особенно в случае таких авторитарных государств, как Китай, поэтому желание и/или возможность проводить такие дорогие действия демонстрирует достоверный сигнал правительственных возможностей и ресурсов” (там же).
Чтобы уйти от обычного прямого понимания Хуанг называет такую пропаганду сигнализирующей. То есть это как бы ее второй уровень, который носил глубинный характер.
Р. Хендерсон разъясняет этот подход так: “Вместе с желанием промывать мозги людям, авторитарные правители также хотят напомнить им о своей власти. Когда людей бомбардируют пропагандой всюду, куда они не глянут, им напоминают о силе режима. Большие объемы ресурсов, которые тратятся для размещения месседжа в каждом уголке публичного пространства, являются дорогой демонстрацией их мощи” [3].
Следует возразить, что трата на пропаганду не является такой значительной, как затрата на спецслужбы или армию. Хоть зарплаты пропагандистов и велики (см., например, [4]), они вряд ли кого-то волнуют. И население даже не знает этого, такая информация раздражает только представителей журналистского цеха.
Хендерсон продолжает: “Пропаганда направлена на продвижение страха в людях, а не промывки мозгов. Месседж таков: вы можете не верить в прорежимные ценности и отношения. Но мы должны быть уверены, что вы будете напуганы так, чтобы ничего с этим не делать” (там же)
И о результатах Хуанга: “Хуанг сообщает о результатах своего эмпирического исследования. Он спрашивал китайских граждан, насколько они знакомы с пропагандистскими месседжами китайского правительства. Он обнаружил, что люди, которые лучше знали эти месседжи, не были более довольными правительством. Но они более вероятно говорили, что правительство сильно и менее были настроены проявлять несогласие. Авторитарные лидеры не пытаются убедить вас в чем-то. Они пытаются напомнить вам о своей силе” (там же).
Это как война с памятниками, например, Ленину. В этом не было никакого смысла, поскольку они все равно будут стоять там, где их поставили. Как потом не было смысла бороться с их сбрасыванием. Все это были более мощные процессы, чем те, на которые способен повлиять отдельный человек.
И последнее замечание Хендерсона: “Даже когда все знают, что то, что они видят, не имеет смысла, тот факт, что все их видят, значит, что режим достаточно силен, чтобы транслировать бред. Люди уходили от выступления против авторитаризма не потому, что они верили в их глупые месседжи, а потому что они верили, что у власти больше сил, чем у них. Более того, эти официальные месседжи диктуют уровень принятого публичного дискурса и убирают альтернативные идеи в подполье. Они приучают граждан действовать так, как будто они верят официальной доктрине” (там же).
Культурная война – это новый тип пропаганды, когда тоже становится ненормальным идти против нее. Советская пропаганда держала всех вместе, уничтожая неправильные мысли и усиливая правильные. Так сегодня поступает и культурная война, меняя не только мозги, но и памятники на улицах.
М. Пожарский так видит идею Хендерсона: “механизм работы пропаганды иной. Пропаганда – это не убеждение, а демонстрация силы. Нам буквально посылают сигнал: да, мы производим полную чушь, но мы можем ЗАСТАВИТЬ вас ее слушать. Мы можем заставить вас участвовать в унылых шествиях, митингах и т.д. В общем, суть сигнала: мы сильные, а вы слабые. И это важно. Ведь бунтуют не тогда, как видят ложь и несправедливость, а когда видят слабость. По большому счету это лишь подтверждение старых оруэлловских интуиций: именно прямолинейная лживость лозунга “Океания всегда воевала с Евразией” и делало пропаганду Океании настолько непоколебимо эффективной. В этом контексте обретает смысл и демонстративно бессмысленное прожигание денег Рашей Тудей, и найм самых конченных деградантов из числа “бывших оппозиционеров”. Дескать, мы и собаку можем перед микрофоном посадить за полляма в месяц, не только Антона Красовского. Потому, что мы власть, а вы – нет” [5].
При этом придется признать, что мир советской пропаганды более-менее удовлетворял большинство в том плане, что никто не требовал, особенно в брежневское время, “клясться ей в верности”. Она выступала в роли определенной параллельной реальности.
А. Юрчак в своей книге, например, пишет: “Большинство советских людей до начала перестройки не просто не ожидало обвала советской системы, но и не могло его себе представить. Но уже к концу перестройки — то есть за довольно короткий срок — кризис системы стал восприниматься многими людьми как нечто закономерное и даже неизбежное. Вдруг оказалось, что, как это ни парадоксально, советские люди были в принципе всегда готовы к распаду советской системы, но долгое время не отдавали себе в этом отчета. Советская система вдруг предстала в парадоксальном свете — она была одновременно могучей и хрупкой, полной надежд и безрадостной, вечной и готовой вот-вот обвалиться” [6].
Можно сказать, что это было почти мирное сосуществование двух систем: официальной и неофициальной. То есть перед нами как бы третий вариант соотношения с пропагандой. Мы говорили о пропаганде счастья и пропаганде страха. И третий тип пропаганды – это пропаганда параллельной реальности. Если тебе не нравился пропагандистский фильм, ты мог выбрать другой.
Хендерсон предложил также два возможных пути продвижения убеждающей коммуникации, назвав их центральным и периферийным [7]. В первом случае получатель оценивает информацию, пытаясь понять правдива она или нет. В случае периферийного входа больше внимания уделяется сопутствующим факторам, а не самому сообщению. Например, мы оцениваем, насколько образован говорящий, насколько он привлекателен… Сам месседж отступает на второй план. Мы более пассивны в этом случае, но периферийное движение становится сегодня более распространенным, поскольку мы получаем сегодня все больше информации.
Хендерсон делает еще один интересный вывод. Исходно мы можем подумать, что люди, имеющие меньшее образование, будут более манипулируемыми. Однако люди с высоким статусом больше внимания уделяют тому, как другие воспринимают их. По этой причине они больше внимания будут уделять периферийному воздействию. Они же чаще говорят то, что нужно, чтобы не потерять престиж или работу.
Исследования СССР времен Брежнева и Горбачева показали, что чем выше должность, тем сильнее люди поддерживают коммунистическую идеологию, в отличие, например, от сельских тружеников. Интересно, что 45.8% не поддерживали КПСС [8]. В период Горбачева любая поддержка со стороны партии исчезла вовсе.
Хендерсон акцентирует: “Высоко образованные люди будут скорее выражать вещи, в которые они не верят, из-за боязни потерять работу или репутацию” [7]. То есть, утрируя можно говорить, что чем выше положение человека, тем больше он врет. И именно таков вывод Хендерсона.
М. Гельман, проживающий ныне в Черногории, поделился таким удивлением от пребывания в Москве: “Представление о том, что происходит с точки зрения репрессий, есть у всех, кто хочет знать. А что удивило, это большое количество людей, которые не хотят это знать, в Москве. Люди, может быть, устали от этого, их мозг имеет какую-то защитную реакцию – “мы не хотим больше это слышать”. Может быть, это люди, которые вынужденно взаимодействуют с властью и должны как-то себе это объяснять, что все не так плохо, или “в России всегда так было, ничего нового”. Предельная форма, достаточно странная, с которой я встретился: “Слушай, ну, это уже пошло – ругать власть. Как-то уже неприлично”. Типа: что это за банальщина, давайте будем изысканными. Как некий апофеоз этого – разговоры про «либеральный террор». Если какой-то человек вляпался в дерьмо, совершил подлость, на него наскакивают “либералы”, которые ему не дают слова сказать. Есть разные формы не то, чтобы приятия, а смирения перед действительностью. Это меня удивило. Круг людей, с которыми я общаюсь, достаточно интеллектуальный, достаточно критичный, но неготовность принять реальность, осознавая ее как таковую, меня, конечно, удивила” [9].
И далее: “Но они-то молчат. Значит, кого-то запугали этими процессами, работает пропаганда. Она стала, наверное, более изощренной, она стала работать по разным направлениям. Например, нельзя доказать, что все хорошо в стране, и надо показать, что у других еще хуже. Это всегда можно найти, такие примеры” (там же).
Если появляется одна точка зрения, активного поддерживаемая государственной пропагандой, то следствием этого становится [преследование-ред.], а пропаганда, как получается, выступает в роли “могильщика мыслей”. Мы это видим на примере активного закрытия независимых медиа в России и Беларуси [10 – 16].
Убирая из функционирования “неправильные” медиа и журналистов, меняется и норма: что можно обсуждать, а что нельзя. Зачистка медиа должна вести к зачистке мозгов и разговоров. Зачищая публичное пространство, одновременно зачищается и неофициальное, формулируя то, о чем лучше не говорить и дома.
М. Ходорковский высказался по этому поводу так: “Политические репрессии, ликвидация института независимого суда и выборов, затыкание рта правозащитникам и журналистам, показывают возврат путинского режима и Путина лично к устаревшей советской модели с поправкой на его персональную алчность и алчность его окружения.
При полной неспособности предложить стране мечту. Не говоря уж о ее достижении. Десятилетия деградации не только экономики, но и морали общества, ведут к постепенному разрушению страны. Не могу с этим согласиться” [17].
Борьба идет как с журналистами, так и с юристами, которые способны защитить их права: “Минюст навесил ярлык иностранного агента на “Институт права и публичной политики”, который занимается консультированием граждан в судебных процессах в т.ч., в ЕСПЧ. В его попечительском совете — адвокаты Генри Резник и Константин Добрынин, а также бывшая судья КС Тамара Морщакова. Ни адвокаты Резник и Добрынин, ни Тамара Георгиевна Морщакова не являются оппозиционерами, не занимаются политикой, поскольку не претендуют на власть. Точно так же, как не являются политиками и не претендуют на власть редактор “Проекта” Роман Баданин и его команда. Одни, будучи хорошими юристами, пытаются отстаивать в России верховенство права. Другие, будучи хорошими журналистами, пытаются информировать граждан России о значимых процессах и событиях. Именно за это власть их уничтожает. Ситуация в середине 2021 года изменилась. Идет каток. Уничтожается не оппозиция, а просто все живое” [18].
В результате такой борьбы с медиа Россия достигла таких результатов: “в ежегодном Всемирном индексе свободы прессы, составляемом “Репортерами без границ”, Россия занимает 150-е место из 180 (Беларусь – 158-е)” [19].
Беларусь идет четко по стопам. При этом следует признать, что это путь даже не российский, а советский, по которому пошла Россия в надежде заглушить недовольство.
Беларусь имеет перед собой те же цели и получает те же последствия: “В ряде случаев эта тактика государственной пропаганды оказывается эффективной: одни перестают высказываться на общественно-политические темы, другие уезжают из страны, многие тиражируют тезис о том, что любое проявление нелояльности наказуемо в Беларуси” [20].
По сути, информационное поле становится неадекватным, когда находится под таким давлением, когда само их функционирование оказывается под угрозой: “власти создают условия, при которых независимые СМИ не смогут вести внутри страны легальную коммерческую деятельность, если, конечно, не подвергают сами себя самоцензуре. Просто потому, что любое медиа, которое не будет идти в фарватере официальной повестки, в любой момент может быть закрыто/приостановлено/заблокировано, а без надлежащего юридического статуса можно писать посты в Telegram и снимать видео для YouTube, однако нельзя заключать рекламные контракты. Соответственно, в новых условиях редакциям остается лишь максимально дистанцироваться от общественно-политической повестки, либо, действительно, как об этом и мечтает власть, уходить с коммерческого рынка и терять ту самую независимость” [21].
Российские СМИ обучают, создав свою эффективную систему не свободы слова, а ее моделирования, в которую верят многие. О телевизионных ток-шоу пишут так: “создается иллюзия, что обе стороны конфликта имеют равные возможности отстаивать свою позицию. Главные российские телеканалы в новостном жанре задают главные темы повестки дня (про что думать), но с упором на одобренных властью экспертов. А уже в жанре ток-шоу, которые в России превратились в вопли-шоу (screamshow), формируют эмоциональное отношение россиян (что думать и чувствовать)», объясняет эксперт по пропаганде и дезинформации, доцент Видземской высшей школы прикладных наук Солвита Денис-Лиепнице. В шоу «60 минут» на Первом канале или в авторской программе Дмитрия Киселева «Вести недели» россиянам выдают готовый набор аргументов, просто и в правильном (с точки зрения Кремля) ключе объясняющих происходящее в Беларуси. Для телепропагандистов не существует страдающего белорусского народа и жестокости Лукашенко, а есть некий молчаливый дружеский народ во главе с хитроватым провинциальным президентом, которого пытаются свергнуть экстремисты и террористы, поддерживаемые Западом” [22].
И те же нарративы, например, в критику Украину включился и сам Лукашенко, повторяя наработанный российский опыт: “Тема Украины удобна еще и тем, что это своеобразный антипример. Государственная пропаганда внушила миллионам россиян, что после майдана 2014 года в Украине господствуют хаос и разруха. А значит любая попытка уйти от России и сблизиться с Брюсселем и Вашингтоном приведет к таким же плачевным для любой другой страны последствиям. Этой страшной картиной гипотетического будущего союзной Беларуси пугают россиян. «Предавая» Лукашенко, Украина, по версии путинской пропаганды, и тут действует по указке Запада. К «прихвостням Запада» также относятся и страны Балтии, которые неспособны на самостоятельную политику” (там же).
Арестованный минский философ В. Мацкевич еще в 2006 г. писал так: “Если одна сторона говорит А, а другая — В, это есть диалог. Если одна сторона говорит А, а другая — тоже А, то это уже дуэт. Слаженный дуэт бывает красивым, но все же это не диалог. Ну а если одно и то же А тянут больше сотни голосов, то это уже хор. Согласен, любое Веканье в хоре звучит диссонансом, и всех Векающих гнать надо из хора каленым железом. Смешно мне слышать про диалог общественно политических сил в Беларуси. А хор этот нестройный певцов бессловесных слушать противно — ну просто сумбур вместо музыки” [23].
Когда одним журналистам становится плохо, расцветают другие. Под ними мы имеем в виду пропагандистов, работающих в обличье журналистов. Причем это выражается в целиком конкретных суммах выплат за пропаганду [24].
И о характере работы: “Задачи наших сегодняшних героев, супругов-пропагандистов из передачи «60 минут», простые и нехитрые — зомбировать, создавать параллельную реальность для доверчивых зрителей федерального эфира. Из Украины сделать преисподнюю, из оппозиции — аферистов и наймитов запада, а из запада — самого страшного врага. Виновного во всех бедах России. В отличие от Путина. Вы все наверняка видели это позорное шоу своими глазами хоть раз. Абсолютно бесталанный продукт, построенный на одном и том же приеме. В студии «эксперты» нападают на группу «либералов»/украинцев/американцев и доказывают, какие они ужасные, а Путин — прекрасный. Это очень посредственный подход к работе. Однако, как завещал их духовный наставник, если повторять одну и ту же ложь много раз, все поверят” (там же).
И еще: “Путинские пропагандисты. Бесконечная, бездонная тема, которая по-настоящему бесит любого. Ну а как здесь можно не злиться? В стране, где учитель и врач зарабатывают по 20 тысяч в месяц, существуют люди, которым государство платит миллионы долларов за их очень нехитрый труд. За вранье и массовое оболванивание россиян. Каждый день, а точнее два раза в день эта бессмысленная парочка появляется на экране телевизора и врет. Это их работа. Без зазрения совести, а точнее, даже со старанием и наслаждением они скандалят, таращат глаза, выкрикивают оскорбления”.
Если пропаганда – это эмоции, то в программе они многократно превышают норму. Журналист-пропагандист ощущает себя всесильным. Он может сбросить с пьедестала любого, правда, если ему поручат и разрешат это сделать. Его сила – это не он сам, а “дуло” телевизора, направленное на массовое сознание.
И в ситуации финансовых обвинений это всесилие подвело пропагандистов: “в данном случае проблема заключалась в том, что совет молчать – слишком примитивен. Попов не мог ему последовать, он ведь считает себя великим пропагандистом. Для него молчать – это вроде как признаться в своей профессиональной несостоятельности. Никак нельзя. Вот он и бросился в бой, упиваясь ощущением собственной храбрости и экстраординарности. «В таких ситуациях все остальные обычно залегают на дно, а я не такой, я смело приму вызовов. Я им сейчас покажу класс!» – вот примерный ход его мыслей” [25].
И реальная его зарплата оказалось совсем иной ([26], см. [27]). Идя на выборы, Попову пришлось ее занизить. А это уже минус…
Все покрыто мраком у многих. И вдруг внезапно приоткрывается. Скандал – это всегда плохо. Особенно для публичных лиц, которые должны быть “чисты” перед общественным мнением. А тут бесконечные пересуды и обсуждения [28 – 29].
Однотипно и у уже призабытой Кристины Попутчик кремлевского медиа-менеджера и бывшей участницы пропутинского движения «Наши» обнаружилась недвижимость за границей, позволяющую ей получить временное место жительство (ВНЖ) в Испании [30].
Литература
«SOFT SKILLS ДЛЯ РОЗВИТКУ ДИТИНИ: ЕМОЦІЙНИЙ ІНТЕЛЕКТ, КОМУНІКАЦІЯ ТА МЕДІАГРАМОТНІСТЬ» або як бути з трирічною Ганною і драконом Кассі
Трирічна Ганна не відриває очей від гаджета й оголошує, що хоче запросити Кассі (наймолодшого дракона з мультфільму "Казки про драконів") на свій майбутній день народження. Її мати, вчителька, яка нещодавно пройшла курс з медіаграмотності, випробовує всі найкращі стратегії, щоб переконати Ганну в тому, що Кассі нереальний, але незалежно від того, що вона робить, Ганна, схоже, не розуміє.
Консультантка з питань освіти, що спеціалізується на дитячих освітніх медіа та питаннях різноманітності Фейз Рогоу:
Це сталося тому, що значна більшість матеріалів та стратегій медіаграмотності розроблена для учнів середнього та старшого шкільного віку та рідше для учнів початкового рівня. Рідко ці ресурси доцільні, виходячи з розвитку, для дошкільнят. Саме тому ми в 2021 Академія української преси цього року підготувала 2 видання для наймолодших ( дітей 3-4 років).
28 серпня 2021 ми продовжили серію відеoпрезентацій видань Академії української преси новим посібником Юлії Зорі та Наталії Степанової «SOFT SKILLS ДЛЯ РОЗВИТКУ ДИТИНИ: ЕМОЦІЙНИЙ ІНТЕЛЕКТ, КОМУНІКАЦІЯ ТА МЕДІАГРАМОТНІСТЬ. Медіаальбом для наймолодших». Це збірка вправ і методичних засобів для розвитку «м’яких» навичок наймолодших, дітей дошкільного віку (3-4 років).
Посібник можна безкоштовно завантажити тут
Відеопрезентація посібника та розгляд основних блоків можна переглянути у відео від авторок. Модерува захід Оксана Волошенюк, менеджерка медіаосвітніх програм Академії української преси.
Традиційна роль шкільної науки (розумітимемо тут під наукою наші традиційні предмети природничого циклу — фізику, хімію, біологію, географію) була насамперед передвища або допрофесійна освіта, тобто виявлення та підготування осіб з особливими здібностями до предмета, який стане основою майбутньої професії, пов’язаної з наукою та кар’єрою. Однак у багатьох країнах дедалі частіше наголошують, принаймні на рівні пропозиції чи освітньої політики, на необхідності підвищити наукову грамотність усіх учнів та студентів , - про це говорилося під час пррезентації нового проєкту АУП - «Абетка вакцинації чи освітнє щеплення від дезінформації від А до Я: методичний комплекс».
Проект розпочався 27 серпня лекцією кандидата біологічних наук, заслуженого вчителя України, автора підручників з біології та екології Руслана Шаламова.
Електронну друковану версію лекції можна БЕЗКОШТОВНО завантажи ТУТ.
"Аргумент на користь таких поглядів – те, що ми живемо у світі, який зазнає дедалі більшого впливу (позитивного чи негативного) з боку науки, техніки й технологій. Кожному індивідові потрібно ухвалювати рішення з низки питань, які мають посилений науковий зміст, наприклад, що стосуються охорони здоров’я і особистої гігієни (зокрема й вакцинації), особистої безпеки, способу життя, вибору джерел продуктів і енергії тощо. Розв’язувати такі питання можливо лише в разі розуміння положень науки, що лежать у їхньому підґрунті. Крім того, в умовах демократії індивід як громадянин має впливати на ухвалення рішень щодо наукових питань у державній сфері, таких як виробництво енергії, утилізація відходів, генномодифіковані організми і споживання їх, використання ранніх людських ембріонів у медичних дослідженнях, ставлення до змін клімату тощо, - розповідає Руслан Шаламов.
Відеолекцію можна переглянути нижче.
Академія української преси за підтримки Фонду Фрідріха Науманна за Свободу запрошує на вебсемінар “Від дезінформації до фейків: декодування маніпулятивного контенту”, який відбудеться 20-23 вересня 2021 року на платформі вебконференцій Zoom!
Упродовж чотирьох днів ми здійснимо сходження до своєї вершини у супроводі медіаекспертів.
- як роблять інформаційні вкиди - розглянути, як взагалі фейки і дезінформація потрапляє в медіа;
- які є види фейків і які ознаки дезінформації. Як не потрапити на гачок фейкометів;
- що таке маніпуляції і як їх використовувати на свою користь (метод «Сендвіч правди» ).
Тривалість заходу з 18:00 до 20:00 (щодня).
Щоб зареєструватися, будь ласка, заповніть анкету>>>
Участь є безкоштовною. Відбір відбуватиметься на конкурсних засадах, відібрані учасники отримають запрошення. Кількість місць для вебсемінару обмежена.
Учасникам, яких буде відібрано до участі, прийде повідомлення на електронну пошту.
Усі учасники, які успішно закінчать навчання та участь у вебінарі отримають сертифікат.
З питаннями звертайтеся сюди: 067-372-27-33, info@aup.com.ua – Юлія Рицик.
Цього літа Академія української преси за підтримки Представництва Фонду Конрада Аденауера (філія у Харкові) провела максимально корисну програму для підготовки тренерів з медіаграмотності.
За 5-ть сесій стати сертифікованими тренерами з медіаграмотності змогли 166 осіб, серед яких вчителі, викладачі, журналісти, психологи, громадські діячі й інші.
Тренерами програми стали:
У результаті навчання учасники:
Після навчання тренери проведуть власні заходи, на яких вони поділяться отриманими знаннями та навичками для 30 та більше учасників.
Валерій Іванов зауважив: «Ми продовжуємо амбітний проєкт по мультиплікації навичок медіаграмотності. Певен, що наші тренери зможуть передати ці знання тисячам громадянам України».
Андрій Юричко відзначив: «Персональні дані — що це, як це, з цим це? Закон України з однойменною назвою не дає чіткого розуміння. Тому доводиться розбиратися з кожним пунктом інформації окремо. І не забувати, на жаль, що навіть сукупність ззовні простих даних, якщо вона зібрана в одному місці, — може дозволити чітко ідентифікувати людину, без її згоди. Як навчити не робити помилок — робота тренерів АУП та чудової програми з медіаграмотності».
Сергій Штурхецький прокоментував: «Розкрити тему маніпулятивного впливу медіа - непросте завдання для медіатренера/тренерки будь-якого рівня. Але впевнений, що із цим завданням наші випускники і випускниці впораються з успіхом, бо ще під час тренінгових сесій наші групи демонстрували чудове розуміння того, що таке новина, звідки вона "береться", з яких джерел і чому так по-різному впливає на різні авдиторії. Мені ж пощастило усі п’ять разів навчальних сесій бути, по-суті, не класичним тренером, а модератором професійної дискусії щодо стандартів, правил створення і відбору новин. Очікую гарних відгуків та власних заходів від наших сертифікованих тренерів і тренерок».
Тетяна Іванова зазначила: «Під час участі у заході медіатренери отримали покрокову програму проведення тренінгу; пакет методичних розробок з авторськими іграми та вправами; «розпакування» і дебрифинг їх проведення і, звичайно ж, методику проведення тренінгу в змішаному форматі: онлайн і оффлайн, що зняло абсолютно всі сумніви скептиків з приводу можливостей залучення учасників, які працюють в «screen-screen». Canva і Padlet, Kahoot і Renderforest, Wordwall, Jamboard і Mentimeter перетворюють тренінг у воістину казково-навчальне дійство і … “так багато незвичайних речей відбулося останнім часом, що Аліса почала думати, що мало що в житті може бути неможливим" і навіть моя аватарка в форматі 3D snapchat, пританцьовує нам гімн чемпіонів. Тому, впевнена, нашим дорогим учасникам з Алісою важко не погодитися».
Из сегодняшнего дня смотрят даже на гастрономию как вариант патриотического воспитания. И в этом тоже была представлена государственная точка зрения, см., например, такие наблюдения: “посредством тоталитарного контроля над гастрономическими практиками удается достичь серьезных результатов (полная замена индивидуальной телесности коллективной, отчуждение частного желания в пользу желания тоталитарной власти, инсталляция желания тоталитарной власти непосредственно в структуру телесности). Кроме того, нынешнее состояние гастрономической культуры, которое можно выразить общим тезисом – традиционная гастрономическая культура, принимающая непосредственное участие в формировании телесной идентичности человека, претерпевает деконструкцию, в рамках которой намечены определенные тенденции ее будущих трансформаций, ведущие к полному стиранию привычных кодов традиционной культуры и, возможно, к формированию тоталитарности совершенно другого, следующего уровня” [2].
И предлагается такое обоснование выбора гастрономии как объекта: “Гастрономическое располагает целым рядом свойств, которые, при соответствующем использовании, являются эффективными средствами манипулятивного конструирования человека: голод, дефицит пищи, которые делают пищу предметом не желания, а нужды; возможность формирования посредством совместной трапезы коллективного тела; дисциплинирование индивидуальной телесности в контексте ее способности к интроекции в противовес возможности ассимилировать; формирование особой, «кормовой», связи между человеком и властью. Современные гастрономические практики, носящие достаточно вариативный характер, тем не менее тяготеют к фаст-фуду, который является не просто быстрой едой, а пищей с искаженной онтологией – его основой выступает еда в качестве некоего материального субстрата, вкусовые и эстетические характеристики которой определяются достижениями пищевой индустрии” (там же).
“Гастрономическое” для обычных граждан является сферой не публичной, а приватной. Но это только для просто граждан, поскольку есть и внешняя сторона “гастрономического”, открытая только для избранных. Официальное всегда управляемо внешне-ориентированными законами. Это как советская “Книга о вкусной и здоровой пище” и реальный домашний завтрак… Официоз он везде проявляет себя. Это как письмо домой и газетная статья, повествующие об одном событии, но совсем по-разному. Газета будет описывать одни характеристики события, письмо – другие, поскольку их ценностные системы различаются.
Гастрономия сталкивает пропаганду и жизнь так, чтобы сохранить значимость того и другого. Поэтому понятна такая реакция на пропагандистский компонент книги из дня сегодняшнего: “Современному анонимусу не вполне очевидно, с какой целью, но в этих заметках присутствовали во множестве описания различных деликатесов и процессов их производства в Стране Советов, в то время как самих этих изделий уже многие годы не видели даже в Столице нашей Родины. Иногда такая экзотика распространялась через всяческие спецкормушки по случаю грядущих официальных празднеств, а простой народ кушал репу и шутил про «Красную книгу о вкусной и здоровой пище». Сейчас в это трудно поверить, но еще в начале 80-х эта шутка считалась «политической» и рассказывалась не то, чтобы шепотом, но во всяком случае вполголоса. При перестройке и гласности имела хождение несколько другая шутка: «Меняю книгу о вкусной и здоровой пище на вкусную и здоровую пищу»” [3].
Возникло даже неофициальное “возрождение” этой книги под названием “Книга о вкусной и красивой жизни”, которая начинается с такого анекдота:
Заходит чудак в магазин, долго озирается по сторонам, потом спрашивает:
— А это, собственно, что тут у вас — булочная или обувной?
Этот анекдот появился в конце 80-х. Москвичей пустота магазинов шокировала, вся остальная страна отреагировала вяло: пустые полки выглядят вполне привычно, а товар только смущает — кино, что ли, снимают? [4].
Еду пытались перевести в индустриальное русло. Она и обеспечивала производственные процессы в стране, и сама стала производственным процессом, вспомним даже такой четкий термин, как “фабрика-кухня”. И это было уже идеологией времени: “”Дать плохой обед – хуже, чем сшить плохой костюм или сделать плохие ботинки. Плохой обед вредит здоровью рабочего, а иногда отравляет обедающих”, – трудно не согласиться и с этим высказыванием наркома Микояна. Но беда в том, что “плохим обедом” стала считаться домашняя пища – пережиток буржуазного прошлого. Поэтому с ней активно боролись посредством общественных столовых и домовых кухонь. А, например, архитекторы-конструктивисты, возводившие новые жилые дома в Иванове и Ярославле, решили проблему радикально: создали квартиры без кухонь” [5].
Однако в результате многих лет функционирования все массовое выродилось, а домашняя кухня заняла более почетное место. Но только не для верхов, для которых массовое делалось как домашнее.
Повар-француз, поработавший в Кремле, высказывается так: “О своей работе он не может рассказывать много, так как есть понятие государственной тайны. Но то, что Путин имеет пристрастие к мясу, а Медведев – к рыбе под кисло-сладким соусом, он может рассказать без опаски” ([6], см. также [7]).
Другой повар Путина, кстати, тоже француз, говорит, что Путин очень боится быть отравленным, поэтому всю еду пробуют «слуги-дегустаторы», которые проверяют каждое блюдо перед тем, как его отведает первое лицо государства. Прямо как при Сталине [8].
Еще один экс-повар вспоминает: “С приходом в 2000-м году Владимира Путина поменялась крепость алкоголя. Если, допустим, в советские времена водки было 60%, а вина – 40%, то с появлением Владимира Владимировича пошли хорошие вина – французские, чилийские, испанские, южноафриканские” [9]. Или такое: “Русская кухня присутствует всегда. Особенно когда приезжают зарубежные представители. Холодец, сельдь под шубой… Пиццу никогда не делали, а каре из барашка было. Блюда из рыбы: сейчас идет сибас, а мы использовали нашу осетрину” (см. также [10]).
Все официальное легко принимает на себя груз политического. Все, что касается власти, всегда забирает на себя позитивные оценки. Вот некоторые примеры явной политики в сфере гастрономии [11]:
«Мы никогда раньше не готовили на приемы блины, — рассказывал «Московскому комсомольцу» старейший повар Кремля (больше 30 лет на кухне) Юрий Губенников. — Считалось, что ими не удивишь никого». Однако новый повар выработал другой подход — блюда с блинами делают крохотные и необычные. На новогодний прием, к примеру, подают шпинатные блинчики с малосольным сигом”.
Выработалась и такая своя практика, связанная со спиртным: “Шеф-повар отметил, что для этого существуют определенные стандарты. Так, как правило, под какой-то из президентских тостов принято пить шампанское. Однако на 9 Мая первый тост — это всегда рюмка водки” [12].
Очень красочно все описывают повара: “Если брать первую подачу, где на выбор гостям предлагается осетрина, стейк из телячьей вырезки, куриное, утиное или гусиное филе с печеным яблоком и что-нибудь диетическое, например, кролик на пару, то, как правило, 50-60% гостей берут рыбу, 30% берут говядину, утку или гуся — 10-15%, кролика — 5%. Конечно, есть и “н/з”, потому что все просчитывается с запасом. Мы русские, мы любим, чтобы у нас все было в достатке. Мы же не на обеде у королевы Елизаветы, где все по кусочку рассчитано. У нас широкая душа — всего должно быть много” [13].
О влиянии санкций, а они являются и продуктовыми, на кухню: “Елена Чекалова, владелица ресторана «Поехали», сказала, что, хотя качество некоторых отечественных продуктов оказалось лучше, чем они ожидали — к примеру, мидии из Мурманска или из Черного моря, другие попросту не выдержали конкуренции со своими европейскими аналогами. В качестве примера можно привести российскую имитацию пармезана. «Коротко говоря, то, что продают в России, это не пармезан. Это какая-то другая разновидность сыра, и она не слишком вкусная. Это дискредитация пармезана», — объяснила г-жа Чекалова. По словам г-на Бухарова, российские поставщики продуктов питания нашли альтернативу: разновидность пармезана, которую производит итальянское иммигрантское сообщество в Аргентине, не попавшей под действие российского эмбарго. На вопрос о том, насколько аргентинский сыр похож на итальянский оригинал, г-н Бухаров ответил не сразу. «Разумеется, их нельзя сравнивать. Если вы каждый день едите Parmigiano-Reggiano, вы сразу поймете, что они разные» (там же).
С другой стороны, западный взгляд немного иной: “Но, если вы едите GranoPadano, да еще и не каждый день, вы даже не заметите разницы. Она не смертельна»”[14].
Мир еды с одной стороны стремится сохраниться в неизменности, поскольку традиции здесь в цене, но с другой, все время трансформируется. И первые лица были готовы есть дома то, что до этого понравилось им на Западе: “Михаил Сергеевич Горбачев во время командировки в какую-то страну мог такое попробовать, но это предлагалось и обговаривалось заранее, если он хочет — то ради бога. Раиса Максимовна никогда это не ела. Владимир Владимирович Путин — тут ничего сверхъестественного, он любит хорошие котлеты, баранину, телятину, может и рыбы съесть кусочек. В любом случае, они такие же люди, как и мы с вами. И если я хочу, допустим, ананас, манго или папайю, — конечно, все это есть. Это было всегда, и даже в СССР с этим проблем не было. Были и ананасы, и манго, и авокадо, и киви — чего только не было, хотя в магазинах их не бывало” [13].
Кормили их разными изысками, кормили, а результата особого не было. Как говорит пословица: не в коня корм…
Вся эта кухня подавалась на стол и во времена “колбасных электричек”, когда люди ездили в Москву, чтобы купить что-то вкусное. Москва тогда работала как большой гастроном, в котором можно было купить то, что никогда не увидишь у себя дома. И никому в голову не могло прийти, что это ненормально.
В. Беляев, проработал 30 лет в Кремле, пройдя путь от повара до Генерального директора комбината питания «Кремлевский», раскрывает всю эту систему и исторической точки зрения [15]:
– “В советские времена в Кремле была совершенно особая традиция сервировки стола. Все подавалось как на пир. Целиковый осетр, целиковый поросенок, язык в растяжку, фаршированный судак. Я даже застал времена, когда целиком подавали глухарей. Их делали штук по 150, и это была адская работа: перья замачивали в уксусной кислоте, потом зубной щеткой их отмывали, чтобы продезинфицировать. Птицу фаршировали мясом, курагой, черносливом и запекали. Сущим наказанием была работа в ледяном цеху, где изготавливали ледяные икорницы в форме кремлевской стены. Форм ведь никаких не было, каждый раз все делали вручную, вырезали напильником”;
– “С 2000 по 2005 годы кухня в Кремле была преимущественно французской. Потом на каком-то саммите один из высокопоставленных гостей нашего президента сказал ему: «Мы же в России, а едим как в Европе». После этого нам дали команду «вернуться к истокам». Нынешнее меню более сбалансированное. Оно сочетает в себе европейские и русские традиции. Сегодня подают осетрину, белорыбицу, селедку под шубой”;
– “в выходные дни даже правители могли оторваться. Брежнев любил борщи, жареную картошку с бараниной. Горбачев был малоешкой, но обожал любую выпечку. Раиса Максимовна в какой-то момент даже попросила убрать ее с банкетов, но Михаил Сергеевич все равно где-нибудь да перехватывал пирожок. Ельцин — сибиряк, здоровенный мужичина был, любил хорошо поесть и выпить, обожал пельмени, жареную баранину. Вообще мясо на косточке предпочитал. Медведеву нравится рыба, запеченная в соли. А Владимир Владимирович — человек всеядный, ничего специального мы ему не делали, но он очень любит мороженое, и тут уж мы старались вовсю. В любой десерт мы непременно клали пусть маленький, но шарик мороженого. Он всегда это замечал и благодарил глазами”.
На одной заморской еде не удержаться, детские привычки прорывались: “Конечно, любили гречку. Но особенно Михаил Сергеевич. Он вообще любил с утра каши, и не одну давали, а по несколько штук: четыре или пять видов. Он мог попробовать и перловую, и пшенную, и гречневую. Гречневая каждый день была. Он мог есть ее и с молоком, и с маслом — с топленым и со сливочным. Он был любитель этого. Для Бориса Николаевича, как правило, делали блюда, которые были связаны с мясом: делали баранину, грудинку, запеченную с гречкой и с луком, на гарнир он любил. Он же “мясоед” был у нас, поэтому гречка была популярна очень и очень, она была всегда на столе, всегда была востребована” [16].
В Кремле меняются вкусовые привычки, но повар секретов не выдает: “говорит, что у Путина уклон в более русскую кухню, а у Медведева — в европейскую. Но мы, говорит, стараемся русскую кухню на международных приемах преподносить с европейской подачей. Борщ представляем как крем-суп из свеклы, чтобы гостям понравилось. Похоже, что тут кардинальных различий между двумя президентами пока не наметилось” [17].
В прошлом мире гастрономические изыски были посильнее. И были традиции, которые сегодня размываются. А. Галкин рассказывает: «Сейчас, конечно, все изменилось: приемы уже не те. Раньше мы накрывали русские столы — стерлядь по пять метров, килограммы икры, а сейчас происходит европеизация, подача стала индивидуальной — экономят. Я также всегда был не согласен с тем, что, когда в Кремль приезжает, например, французская делегация, правительство отдает распоряжение приготовить французские блюда — зачем? Мы никогда не приготовим лучше! Они же приехали к нам, так надо удивить их чем-то нашим, русским, традиционным. Если вы свое, национальное приготовить не можете — это другой вопрос.
Сколько я открывал отелей, сколько я работал за рубежом, когда мы делали дни русской кухни, люди записывались за две-три недели, чтобы попасть к Галкину на обед. И никогда те же американцы не хотели есть этот свой гамбургер с беконом — они шли на русские щи, на пельмени, на блины. Их интересовала наша икра, пускай она стоит бешеных денег, но они хотели вкусить русскую кухню. Как наш балет гастролирует по миру, и очень непросто достать на него билеты, но люди изловчаются, так же и кухня — достояние культуры. Я только из-за этого непонимания и ушел из Кремля, когда на русскую кухню начали приглашать иностранных поваров. Это дикость» [18].
Сталин в свое время мог не пить, ради того, чтобы смотреть, как пьянеют другие, и что они говорят тогда. Нечто подобное было и с другими генсеками, которые, наоборот, должны сами были демонстрировать силу и бодрость после выпитого: “В советское время по поводу спиртного мы по настоянию врачей шли на хитрость. На приемах на главный стол выставлялся молдавский коньяк, а рядом – такая же бутылка, но наполненная отваром шиповника, куда добавляли для блеска немножко лимончика. От настоящего конька совершенно не отличить. Когда все видели, что за первым столом пьют коньяк, да еще и крякают, у всех складывалось впечатление: «О, еще выпивают, еще здоровы, значит, все нормально” [19].
Сегодня возникли пропагандистские войны по поводу гастрономии в поиске того, кому и что принадлежит исторически. История всегда в цене. Отсюда серьезные обиды друг на друга.
Поляки стали защищать свое право на водку, с чем не согласна Россия [20 – 24]. Украина защищает от России борщ [25 – 26]. Даже Би-Би-Си занялось этой проблемой: ” для рядового пользователя соцсетей нет ничего странного в том, что русские нахваливают свой борщ, но для украинцев, которые считают этот суп своим национальным блюдом, «твит с российской страницы равносилен военной пропаганде, в особенности если принимать во внимание текущую оккупацию Крыма»* и до сих пор не закончившийся с 2014 года вооружённый конфликт. Украинские пользователи, по словам автора статьи, были возмущены попытками России присвоить борщ и стали писать в комментариях: «Как будто вам было мало Крыма, так теперь ещё и борщ у Украины решили украсть». Эванс напоминает, что борщ — сытный суп обычно красного, благодаря свёкле, цвета (хотя бывают вариации), который на протяжении веков был важной частью рациона множества украинцев. Так что для многих «притязания России на что-то столь украинское являются воплощением куда более масштабной тенденции исторических притеснений Россией украинского языка, политики и, прежде всего, независимости»” [27].
Россия выступила против Франции, закрепив за собой на своей территории право на шампанское и коньяк. В тоже время Армения согласилась уйти от названия коньяк на бренди за три миллиона евро [28]. Зато между Россией и Францией войны развернулись нешуточные с весьма громкими заявлениями: “Париж не будет уступать перед лицом российской Госдумы. Во Франции опасаются, что следующей «жертвой» законов РФ может стать коньяк, который также, согласно регламенту ЕС, может производиться только вблизи города Коньяк на юго-западе страны и должен отвечать особым требованиям” ([29], см. также [30 – 31]).
На эту тему пришли даже шутки, вполне качественные:
Не молчат и соцсети: “российский ученый и общественный деятель Вера Афанасьева издевательски развивает тему: «В России “автомобилями” разрешат называть только продукцию ВАЗа. Зарубежные автогиганты обязаны будут именовать выпускаемые ими транспортные средства “колымагами” и “драндулетами”. Соответствующий закон подписал президент Путин»” [32]. Буря страстей возникла у законодателей и журналистов [33 – 39].
Мы живем в мире, когда все может стать политически окрашенным. Условно говоря, все электрические провода вдруг стали оголенными и потому опасными.Общество стало очень поляризованным, то есть менее терпимым к другому мнению. Мы жили в мире одного мнения, теперь их стало много, и свое мнение мы хотим поставить впереди. А это вызывает войну мнений и людей, стоящих за ними.
Примером этого стали и разнообразные так называемые культурные войны. О них газета Гардиан высказалась так: “Культурная война вовсе не о победе в дебатах по поводу того, что стоит в основе Англии с помощью дискуссий о характере, памятниках, футболе или истории империи. <…> Культурная война является агрессивным политическим актом, направленным на создание новых разделяющих линий и потому новых и больших электоральных сообществ. Она пытается создать свою собственную правду и свою собственную Англию с помощью того, что Ницше назвал “мобильной армией метафор”” [40].
Культурная война, ставшая приметой нашего времени, особенно на Западе, возникает, вероятно, из-за разноголосицы голосов, пришедшей вместе с Интернетом. Пришли разные мнения, которые получили право на жизнь. И это приводит к тому, что в лидеры мнений приходят другие…
Пропаганда действует наоборот. Она собирает под своими знаменами все население, заглушая любые другие голоса. И делает это во всех трех пространствах: физическом, информационном и виртуальном. Она работает на создание единого видения мира, которое в результате должно вести к единству мыслей и действий. По этой причине пропаганда наиболее востребована во времена войны.
Литература:
26-27 серпня 2021 року пройшов вебінар «Як уникнути професійного вигорання та критичне мислення». Організувала захід Академія української преси за підтримки Фонду Фрідріха Науманна за Свободу.
Тренерами заходу виступили:
Протягом двох днів учасники вебінару розбиралися у бар’єрах у журналістів та вчителів, вивчали формули особистості та успіху, знаходили ресурси у журналістів і вчителів, формували інформаційну та психологічну стійкість особистості в часи інфодемії, виконували вправи на пошук тем і натхнення, аналізували повідомлення у соціальних мережах.
Валерій Іванов зауважив «Захист особистості особливо актуальний в нашу надто прозору добу. Необхідно навчитися зберігати хоча б рештки приватного. Цьому ми й навчаємо».
Галина Гандзілевська прокоментувала «Чудово, що тренінг став завершальним етапом відпусток. Адже для того, щоб активувати і реалізувати свій професійний потенціал, важливо наповнитись енергією перед стартом. Хоч зауважу, що про збалансованість психологічних ресурсів важливо піклуватись постійно, як і про фізичне здоров’я. Особливо гостро зазвичай це питання постає напередодні осені. Природа ніби завмирає, а разом з нею, і наші емоції, втрата яких може привести до емоційного вигорання, втрати задоволення від життя. Як науковці, так й психологи-практики стверджують, що емоції виконують дві фундаментальні функції: дають мотивацію й енергію до діяльності та допомагають будувати стосунки. Тому одне із завдань тренінгу було спрямоване на розвиток умінь ідентифікувати та регулювати свої емоції, розвитку як соціального, так й емоційного інтелекту. Особливу увагу було приділено засобам оптимізації саногенного та критичного мислення, розвитку умінь ними користуватись. На сьогодні такі компетентності є досить актуальними в будь -якій професії. Вихід із зони комфорту, зазвичай, супроводжує не лише тривога, а й інтерес. А тому бажаю всім йти за ним у зону пізнання та розвитку».
Сергій Штурхецький зазначив «Гадаю, невипадково перед початком нового навчального року, нового політичного та медіа-сезону ми говорили про «вигорання» із колегами та колежанками, які працюють з інформацією. Точніше, говорили про те, як уникнути цього професійного «вигорання», як не дати себе ошукати в інформаційному полі, в якому знову очікуємо на щедрий урожай фейків в новому сезоні. Інструментарій опірності таким інформаційним впливам, методика досягнення професійного та особистого успіху стали предметом дводенної відвертої розмови із активною аудиторією тренінгу».
Андрій Юричко звернув увагу, що «Для журналістів, викладачів та вчителів — завжди важливо розбиратися не лише в оточуючих, але і в собі. Рутина, постійна робота над чужими проблемами та аналіз негативних явищ може спотворити прийняття дійсності. Це викликає апатію, не бажання працювати, почуття, що навколо всі перестають тебе розуміти, прощання із професією. Але за допомогою простих кроків чи порад можна переосмислити свою діяльність, скоритсатися лайф-хаками і повернутися до роботи».
Gefördert durсh die Bundesrepublik Deutschland
За підтримки Федеративної Республіки Німеччина
